Страница 28 из 62
Дело гораздо щекотливее. Тимоха неделю провалялся на койке, а мир за это время продолжал крутиться. Появились новые люди, новые дела, новые разговоры, в которых Тимофея не было. И у него в башке зашевелилась самая мерзкая мысль, какая бывает у сильного мужика, — что без него справились.
— Гастон! — крикнул я.
Француз высунулся из вагона.
— Иди сюда на минуту.
Он подошёл, вытирая руки. Посмотрел на Тимофея, кивнул.
— Здравствуй. Ты встал? Хорошо.
— Здорово, — буркнул казак.
Вообще я хотел как лучше, позвал француза, чтобы он с Тимохой поближе познакомился. Предложил им пообщаться, поговорить на общие темы.
Казак посмотрел на меня так, будто я велел ему подружиться с котом.
— Отчего ж не поговорить, — протянул он. — Токма о чём? Он про свою коробку железную, я про коней. Не сойдёмся.
Гастон, стоявший рядом, аккуратно положил ветошь на бревно.
— Коробка, — повторил он. — Знаешь, сколько твоих коней остановит один пулемёт?
— А сколько твоих коробок остановит одна пушка?
— Ни одной. Пушка в неё сначала попасть должна.
— Дык и в коня попасть надо, — оживился Тимофей. — Конь-то шустрее.
— Конь мягкий, а танк из металла.
Вахмистр засопел, искал в голове, чем ещё ткнуть Гастона. Прямо детский сад, ей-богу. Причем оба ведут себя словно мальчишки, которые делят территорию.
— Так ты как воевал-то? — Казак прищурился. — В коробке сидя. Небось на своей войне и стрелял через дырочку.
— Через прицел, — усмехнулся танкист.
— Оно и видно. — Тимофей вздохнул с показным сочувствием. — Ты, поди, из револьвера в забор с десяти шагов не попадёшь. Обидно, конечно, а куда деваться. Механик — он механик и есть.
Вот же зараза. Только с кровати вставать начал, а уже берёт человека на слабо, как пацан в подворотне.
Гастон помолчал секунду.
— Надо найти револьвер, — заявил он спокойно.
— Ээээ… Стоп, — вмешался я. — Сергей Петрович нас за это всех троих зарежет. Сейчас ты выстрелишь, потом Тимоха рогом упрётся. А чтобы стрелять, ему надо на ноги встать.
— Павел Саныч… — вскинулся казак.
— Хорошо. Стреляйте, но сидя, — согласился я. — С упора. Оба.
Тимофей открыл рот, потом закрыл. А вот Гастон понял всё мгновенно.
— Сидя поинтереснее будет, — заявил он.
Казак крякнул и начал подниматься.
Через двадцать минут у дальнего забора собралась целая делегация. Осеев выставил на сугроб шесть пустых штофов — Бессонов, узнав, чуть не устроил скандал, тара всё-таки учтённая. Селиванов пришёл посмотреть и встал подальше от Гастона. Подтянулись караульные, свободные от смены. Пацанву Корф изгнал на безопасное расстояние.
Решили стрелять с сорока шагов, из «нагана». Три выстрела.
Тимофей сел на табурет, поставил локти на колени. Взял револьвер. И вот тут я увидел то, ради чего всё затевалось. У казака изменилось лицо. Ушла обида, ушла эта дурацкая ревность. Зато появился тот самый казачий задор, которого я не видел с самого ранения.
Три выстрела прозвучали почти подряд.
Два штофа разлетелись стеклянной крошкой. Третья пуля взбила снег левее.
— Дыхание сбилось, — недовольно сообщил вахмистр. — Раньше три из трёх клал.
— Раньше у тебя дырки в боку не было, — заметил Лебедев, который, естественно, тоже приплёлся и стоял с самым скорбным видом.
Гастон взял револьвер, осмотрел барабан, покрутил в пальцах.
— Тугой. И ствол уводит вправо, — заявил француз.
— Не уводит, — оскорбился Осеев, оружие реквизировали у него.
— На волос. Но уводит, — упёрся Гастон.
Француз сел, устроился основательно. Секунды три не двигался вообще. Выстрел. Штоф исчез. Второй выстрел. Второй штоф.
Гастон опустил револьвер и повернулся к казаку.
— Третий не буду. Два — два. Ничья.
Во дворе стало тихо.
Я смотрел на танкиста и понимал: третий он положил бы обязательно. Наводчик, который два года выцеливал с ходу, по стеклу с сорока шагов не мажет. Тимофей это тоже понял. Он не дурак.
Казак поднялся с табурета, придерживая бок. Постоял. Потом протянул французу руку.
— Ты, конечно, лягушатник. Но стреляешь как русский человек.
— Ты, конечно, казак, но мудрый как француз, — Гастон пожал ладонь вахмистра. — Заживёт бок — повторим. Тогда сделаю третий.
— Сделаешь, сделаешь, — проворчал Тимоха. — Все вы горазды.
Народ разошёлся. Лебедев увёл Тимофея в лазарет, причём тот шёл сам и от помощи отказался. Гастон вернулся к вагону.
А я постоял ещё немного, разглядывая осколки на снегу.
Хороший день. Бумага от Юаня, купцы у ворот, парники, стрельба по штофам, помирившиеся мужики. Слишком хороший. Аж тревожно.
И самое хреновое, что новостей было много, но ни одной о Хондзё. А он уже должен быть в курсе сорвавшегося плана. Если молчит, значит, что-то снова затевает, сволочь японская.