Страница 12 из 62
— Матвей Семёнович, — позвал я бьющегося в истерике очкарика. — Встаньте и утрите сопли. Убивать вас сегодня никто не собирается, а бельё вам меняют по единственной причине. Через три часа сюда приедет очень важный человек, и вы будете с ним разговаривать. Так вот, от вас должно пахнуть мылом, а не подвалом.
— Разговаривать… — эхом повторил очкарик.
— Именно. Поэтому вымыть вас надо не для гроба, а для приличия. Улавливаете разницу?
Приходько закивал так, что пенсне чуть не слетело с носа.
— Улавливаю! Улавливаю, ваше сиятельство!
— Вот и славно. И запомните ещё кое-что. Чем лучше вы сегодня выступите, тем дольше проживёте. Так что настраивайтесь.
Приходько подхватили под руки и увели в сторону бани. Я проводил его взглядом, затем отправился в лазарет.
Пора было проверить главную ценность нашей общины. Вахмистра.
Внутри пакгауза стояла тишина. Лебедев где-то отсутствовал, дежурной тоже не было. Оно и понятно, вся женская часть с раннего утра носится по лесопилке с тряпками и кастрюлями.
Отодвинул холстину и замер на пороге.
Тимофей стоял.
Не сидел, а именно стоял — держась обеими руками за спинку кровати, босиком на холодном полу, в одной исподней рубахе. Мокрый, серый, с трясущимися коленями. И, судя по всему, стоял уже не первую минуту.
— Ты чего вытворяешь? — рявкнул я.
Пластун вздрогнул, но упорно оставался на ногах. Обратно в постель не кинулся.
— Тренируюсь, Павел Саныч.
— Ложись немедленно.
— Не могу, ваше сиятельство. — Он мотнул головой, с виска сорвалась капля. — Крестины через два часа. Я ж вам слово дал. Надо привыкнуть.
Подошёл, взял его за локоть. Мышцы под пальцами дрожали мелко и часто, как у загнанной лошади.
— Долго так стоишь?
— Дык… — Тимофей задумался. — Считал до трёхсот. Потом сбился, снова начал.
Пять минут, выходит. Может, шесть.
— И как?
— Нормально, — соврал вахмистр.
Я молча взял его за плечи и надавил вниз. Сопротивлялся он ровно секунду, а потом опустился на койку так тяжело, что она жалобно скрипнула. Дыхание сбилось окончательно, лицо из серого стало откровенно землистым.
Ну вот. Всё, как я и думал.
Знаю я эту породу. Он ведь и правда встанет. Дойдёт до купели, отстоит там час, а потом рухнет лицом вниз, и хорошо ещё, если швы не разойдутся. Причём будет молчать до последнего, потому что слово дадено.
Такого человека спасать надо от него самого.
Я вышел на улицу, велел пробегающей мимо девице найти Селиванова и доктора. Вернулся обратно.
Через пять минут явились оба. Причём вместе — видимо, столкнулись во дворе.
Лебедев с порога окинул взглядом мокрого Тимофея, сидящего на койке, потом мою физиономию, и всё понял без слов.
— Вставал, — констатировал он мрачно.
— Вставал, — подтвердил я.
Сергей Петрович присел рядом с вахмистром, взял его запястье, помолчал, глядя в потолок. Потом задрал рубаху, осмотрел повязку.
— Швы целы. Пока. Тимофей Ильич, а теперь послушайте меня внимательно. Не как доктора, а как человека, который эти самые швы вам накладывал. У вас была серьезная рана. Понимаете, что это значит?
— Так я ж не бегать собрался, Сергей Петрович, — упрямо буркнул казак. — Постою чуток и всё.
— Час на ногах. В тесноте и духоте. Знаете, чем это кончится? — ласково поинтересовался Лебедев.
— Знаю. Тем, что я на крестинах буду.
Доктор вздохнул и посмотрел на меня взглядом, в котором ясно читалось: делайте что хотите с этим бараном, я умываю руки.
— Господа. Давайте зайдём с другой стороны, — мне пришлось срочно искать выход из ситуации, — Сергей Петрович, скажите-ка мне. Где у нас купель стоит?
— Так вот же, в дальней комнате.
— А где мы планировали проводить крестины?
Селиванов почесал в затылке, затем смущенно ответил:
— Дык… я думал, в столовой сподручнее. Народу много.
— В столовой у нас Арина с двумя десятками баб готовит на две сотни человек. Мы туда сунемся, она нас всех половником побьёт, и правильно сделает, — возразил я.
Управляющий крякнул, соглашаясь.
— А здесь что? — моя рука очертила круг в воздухе, — Помещение огромное, щиты можно раздвинуть… Тепло. Купель уже стоит. И вахмистру нашему до неё ровно семь шагов.
Лебедев поднял на меня взгляд и в нем мелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Логично, — признал он. — Только полы вымыть и проветрить. У нас тут карболкой воняет, а на крестинах положено ладаном.
— Вымоем, — тут же отозвался Селиванов, оживившись. — Щиты уберём, лавки поставим вдоль стен. Как раз к восьми успеем.
— И вот ещё что, Пётр. Поставишь у стены стул. Хороший, крепкий, со спинкой. Вон там, сбоку, чтобы на виду не торчал.
Тимофей вскинулся.
— Павел Саныч, я не сяду.
— Сядешь.
— Не сяду! — Вахмистр даже покраснел от возмущения. — Что ж это будет, ваше сиятельство? Все стоят, а я, здоровый мужик, на стуле рассиживаюсь? Люди что подумают?
— Люди подумают, что вахмистр Тимофей был тяжело ранен, — сурово отрезал я, — И чудом остался жив.
— Всё одно не сяду.
Вот же упёртый чёрт.
Я посмотрел на него в упор.
— Тимоха. Слушай сюда внимательно. В храме больным и увечным сидеть не грех, это тебе любой поп подтвердит. Хочешь, у отца Иоанна спроси, как приедет. Стоять положено здоровым, а ты пока не здоровый.
Казак засопел, но промолчал. Значит можно продолжать.
— Я тебе предлагаю сделку. Сидишь всё таинство на стуле. Но когда батюшка начнёт погружать младенца в купель — встаёшь. Вот в этот самый момент. И стоишь, пока он нужные молитвы не прочитает.
Тимофей задумался. Я прямо видел, как в его башке крутятся шестеренки.
— И это… по-божески будет? — спросил он наконец.
— По-божески, — заверили мы казака хором.
— И слово моё выйдет исполненным?
— Полностью, — я похлопал Тимоху по руке, — Ты обещал встать. Встанешь.
Вахмистр помолчал ещё немного. Потом согласился.
— Тогда ладно. Тогда так и сделаем.
Лебедев с облегчением выдохнул.
— Ваше сиятельство, — сказал он тихо, когда мы вышли в коридор. — Я тут уже второй день пытаюсь ему объяснить простейшие вещи. И ни черта не выходит. А вы за три минуты справились.
— Так я же не объяснял, Сергей Петрович. Я торговался.
Доктор посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом, потом улыбнулся. Видимо, мои ответ ему понравился.