В объятиях чудовища

29. Лебедь

— Ты нашел её?

— Блять, Демид я не волшебник если ты не забыл! — Прорычал мужчина на том конце трубки и и тяжело выдохнув сказал — Ты позвонил седьмой раз за три часа, успокойся и подумай куда она могла дется. У нее есть друзья?

Демид перевел взгляд с окна на избитого парня привязанного к стулу. Мелкий пиздюк молчал как рыба.

— Ищи, я позже позвоню.

Он сбросил вызов и посмотрел на ночной город.

Куда ты подевалась, моя Ева?

— Я даю тебе последний шанс сказать мне куда могла уехать Ева.

— Иди ты нахуй псих! Ты урод моральный!

Шипел парень разбитыми губами дергаясь на стуле. Как же он достал его…

Демид толкнул стул и парень упал на свои руки заорав.

— Неправильный ответ. Давай я простимулирую тебя дать мне верный. У тебя ведь старший брат сейчас в органы попасть хочет? О, он очень хочет. А если у него найдут дома…. пару незарегистрированных стволов из которых грохнули несколько человек? Мне кажется он сядет на очень большой срок.

— Ублюдок…

— Полегче с оскорблениями пиздюк. Где. Моя. Ева?

— У матери…

Парень закусил губу и отвел взгляд. А Демид наклонился над ним и улыбнувшись сказал. — Ну вот, а мог бы сразу сказать и все бы обошлось малой кровью.

Он поднял его за футболку и разорвал кабельные стяжки на руках. А затем вышел под проклятья которые сыпались в спину.

В его голове сейчас стояло только одно - Его первая встреча с маленькой балериной… Он помнил её, как будто это было вчера.

Тень балкона была их укрытием. Холодным, пыльным, пропитанным запахом старого бархата и безнадежности. Они вросли в нее, втроем, как каменные истуканы, нависая над пропастью зрительного зала, где копошился жалкий, наигранный мир. Торнадо, Буря и Смерч. Тени среди теней. Свет со сцены лизал их кроссовки, не смея подняться выше.

Голос Бури прорвался низким гулом, едва различимым над шепотом скрипок:

— Мразь завелась в подвальных классах. Новеньких ломает. Первогодок.

Его слова повисли в дыму тяжело, как предзнаменование.

Торнадо чиркнул зажигалкой. Огонек вспыхнул, осветив на миг его каменное лицо — ни мысли, ни сомнения. Только привычная готовность. Он затянулся, выпустил струю дыма в полумрак.

— Откуда инфа? — голос был ровным, как лезвие. — Уверен, что не пиздеж? Обиженки могли накатать. Мечтали в кордебалет — не взяли.

Буря молча протянул телефон. Экран вспыхнул, ослепив их ночь белым адом. Торнадо наклонился. В отблеске экрана застыли его черты. Ни ярости, ни отвращения. Пустота. Та же пустота, что была и у Смерча, пока не наступало время действовать. Но картинка... Плетки. Наручники. Слезы, смешанные с тушью. И этот пьяный хохот... Он резал тишину даже без звука. Голос сволочи, записанный на видео, стал последним гвоздем.

Торнадо оторвался. Затянулся глубже, будто пытаясь дымом выжечь увиденное из глазниц.

— Понял. Действуем как всегда.

Смерч стоял, прислонившись к бархатной колонне, спиной к залу. Наблюдал за ними — своими орудиями. И вдруг... повернулся. Не по команде. Не из интереса. Что-то потянуло. Тишина, наступившая на сцене, или сдвиг воздуха. Рука сама поднеслась к губам — низкий, звериный присвист вырвался сам собой.

— Ты посмотри... Какая маленькая балерина.

Торнадо стряхнул пепел на дорогущий, замызганный ковер. Плевать. Его взгляд скользнул вниз, ленивый, равнодушный.

— Правда. Хрупкая, — бросил он, как о погоде.

Потом появился ОН. Преподаватель. Хлыщ в кричащем пиджаке. Маленький царь маленького ада. Ткнул указкой — раз! — и стайка белых птичек разлетелась. Осталась одна. Та самая. Маленькая. Казалось, дунешь — сломается. Тонкая талия, руки-веточки, белое облако тюля вокруг бедер.

И полилась музыка. Что-то щемящее. Скрипка. Или арфа? Неважно.

Мир... Мир просто рухнул. Осталась только сцена. И она. Эта хрупкая тростинка вдруг... взмыла. Стала Лебедем. Чистым, трагичным, неземным. Каждое движение — вздох, боль, отчаяние и невероятная сила. Внутри Смерча раздался ЩЕЛЧОК. Громкий. Твердый. Как сейф, захлопывающийся навек. Мысль ударила молнией, прошивая мозг:

Моя. Хочу.

Музыка смолкла. Она замерла. Последняя поза. Весь зал застыл в немом выдохе. И тут — свист. Тихий, похабный. От Торнадо.

— Охренеть... Хороша, малявка! — его ухмылка была хищной, знакомой. — Смерч, глянь на этого ублюдка-то нашего. Преподавателя. Глаза на лоб. Готов слюнями ноги ей вымыть. Уж небось в башке давно разложил, как будет её гнуть на своем пошлом диване...

Он обернулся к Смерчу. Ждал. Слова. Знака. Смерч медленно, очень медленно отвел взгляд от её стройных, идеальных ног. Поднял глаза на Торнадо. Внутри бушевало. Ледяная ярость от видео с подвала. И... что-то новое. Дикое. Горячее. Нацеленное точно в этого пиджака внизу. В его грязный взгляд, ползающий по

ЕГО

балерине.

— Сегодня, — голос Смерча прозвучал тихо, но каждый слог падал, как камень в воду. — Эту мразь прокатим, Буря. До самого дна. Торнадо, — кивок в его сторону, — фургон. У нашего «клиента» сегодня... интимная встреча с совестью. Очень... болезненная.

Они растворились в тенях, как и пришли. Дым сигарет Торнадо еще висел в воздухе, как призрак.

Вечер. Складской район. Глухомань. Воняло гнилью, мазутом и страхом. Их «клиент» уже не был хлыщом. Пиджак висел клочьями. Лицо превратилось в кровавое месиво. Он хрипел, захлебываясь собственной кровью. Буря и Торнадо стояли статуями во тьме. Только огоньки сигарет выдали их присутствие.

Смерч наклонился. Вцепился в слипшиеся, окровавленные волосы. Рванул на себя. Хруст. Скулеж.

— Как звали? — вопрос вышел шепотом, ледяным. — Девчонку. Балерину. Ту, что ты сегодня в башке своей гнилой трахал. Как звали?

Мычание. Кровь пузырилась на губах. Смерч тряхнул сильнее.

— Ева... Вишневская... — прохрипел преподаватель, брызгая розовой слюной.

Ева Вишневская...

Имя обожгло сознание Смерча. Стало клеймом.

Его

клеймом.

— Слушай сюда, отродье. Ты её не примешь. Никогда. Откажешь. Любой ценой. Любой причиной. И если узнаю... — Смерч навис ближе, чтобы тот увидел в его глазах ту самую мертвую пустоту, что предвещает конец, — ...что тронул хоть одну девчонку после этого... Хоть мизинцем. Хоть взглядом...

Преподаватель затрясся, как в лихорадке. Животный ужас сковал его.

— ...я вернусь. И вырву твои жалкие, дохлые ручонки, падаль. Понял?

Тот закивал. Бешено, истерично. Глаза стали белыми шарами ужаса.