Страница 147 из 153
— Чья подпись на задержании? — спросил я, когда прокурор вернулся к переносному аппарату. — Ничьей. Ему приказали явиться для проверки. Я вывел его к командиру. Голубев попросил не трогать его солдат за то, что они не пошли вслед за ним. Командир подтвердил, что отряд оставался на месте и ни один человек не нарушил приказа.
Будённый велел Голубеву передать аппарат заместителю, а самому сходить к врачу: за закрытой дверью ему выворачивали руку, когда забирали оружие. Голубев отказался ехать в штаб до осмотра части. Будённый сказал, что знает его упрямство и поэтому оставил отряд там, где он должен был стоять. В трубке кто-то открыл наружную дверь, и голос Голубева стал дальше.
Заместитель спросил, не следует ли сменить караул на проходной: те же солдаты пропустили людей со старым удостоверением. — Они приняли действительный пропуск, — ответил Будённый. — Теперь дадите им имя прокурора и мой новый приказ.
Если ещё раз придут за командиром, пускай звонят в часть при посетителе. Заместитель повторил порядок часовому, стоявшему рядом, и тот назвал, по какому телефону сможет вызвать своего дежурного.
Пока спасали одного командира, четыре округа подтвердили освобождение других. Ответы шли разными путями и не были одинаковыми.
Где-то прокурор выводил человека из комнаты, где его держали без постановления; где-то дежурный не успел вызвать офицера из части и просто отдал лист командиру. В одном гарнизоне арестованных уже посадили в автомобиль. Командир остановил его у ворот и заставил вернуть людей по фамилиям.
Я приказал Крылову получить имена тех, кто остался под стражей по настоящим уголовным основаниям. Новое правило нельзя было использовать для освобождения человека только потому, что он знал хорошего командира. Но ни одна вчерашняя встреча с Тухачевским больше не должна была заменять доказательство, которое прокурор способен показать самому задержанному.
В гарнизон, где вернули офицера связи, поехала ремонтная команда Ворошилова. Радист с вечера работал на резервном аппарате; после его освобождения восстановили снятый контакт на щите. Машины, ожидавшие команду к выходу, получили время и маршрут от живого начальника, а не из вчерашней копии. Одна остановилась у мастерской: он по голосу механика понял, что ремонт ещё не закончен.
— Почему не доложили утром? — спросил начальник части. Механик показал отвернувшуюся гайку и ответил, что рапорт об исправности составили, пока он сидел у особистов. Начальник зачеркнул рапорт при водителе. Машину оставили в мастерской, зато соседняя колонна получила точный маршрут и не ждала её у ворот.
Блюхер сообщил, что поезд с восточными специалистами прошёл станцию, где их хотели снять. Прокурор ехал до следующей вместе с ними и выслушал обоих в вагоне при начальнике поезда. Один действительно вёз схему погрузки, другой знал порядок разгрузки на дальнем участке. Разговор с немецким посредником им приписали из чужого списка знакомств; никто не мог назвать, когда и где он состоялся.
К обеду в кабинет принесли ведомость уже открытых помещений. Я не стал читать фамилии вслух маршалам, занятым своими линиями. Поскрёбышев положил лист возле карты. В нём отмечали освобождённых и тех, к кому прокурор ещё не добрался. Последних оставалось достаточно, чтобы ночь, выигранная у одного округа, ничего не решила для страны.
Я вышел из Кремля не ради обхода караула. В ближайшем гарнизоне прокурор ожидал меня возле автомобиля, остановленного у ворот с тремя освобождёнными офицерами. Один забыл сумку в комнате Особого отдела, второй всё ещё держал в руке пропуск, который ему вернули на выходе. Третий спросил у водителя, поедут ли они сначала в часть или к следователю объяснять своё освобождение.
— В части вас ждут командиры, — ответил я. — Если прокурору понадобятся показания, он придёт к вам сам. Водитель завёл машину. Офицер с пропуском не сразу сел: проверил, что часовой больше не перекрывает дорогу. Часовой поднял шлагбаум и остался на своём месте, пока автомобиль выехал.
В мастерской неподалёку работали те, кого вчера вывели из комнаты для беседы. Начальник показал мне машину с открытым кожухом. Мастер держал ключ, другой закручивал крепление, третий проверял шланг. Ни один не прекращал работу, пока я смотрел. Один только попросил начальника убрать от прохода автомобиль прокурора: он мешал выкатить машину на проверку.
У дверей мастерской меня догнал Крылов. В дальнем гарнизоне при задержании убили офицера Ларионова. Группа явилась к нему со старым пропуском и потребовала сдать оружие без постановления. Ларионов отказался выйти из части, схватился за кобуру, когда его потащили к машине. Один из пришедших выстрелил прежде, чем местный командир успел остановить обоих.
— Кто сообщил? — спросил я. — Прокурор, прибывший после них. Он видел тело и разговаривал с солдатом, который стоял у двери. Начальник Особого отдела предлагает записать, что офицер погиб при нападении на конвой. — Ларионов напал? — Он сопротивлялся, когда его взяли без основания. Прокурор не подпишет их слова до осмотра места.
Я велел оставить тело там, где его увидел прокурор, пока не придут врач и командир Ларионова. Оружие конвойного изъять, самого держать отдельно от начальника. Тот имел право рассказать, почему выстрелил; убитого уже нельзя было спросить, почему он не сел в чужую машину. Секретарь передал приказ местному командиру при Крылове.
Я сел на деревянную скамью у мастерской, пока ждали обратного звонка. Рабочие катили машину наружу; им пришлось попросить меня убрать ногу с прохода. Я отступил и увидел на скамье оставленный кем-то ремень для инструмента. Убитый Ларионов тоже утром мог собираться на службу и не знать, что к вечеру его начальник будет спорить о словах в записи о смерти.
В прежней истории подобные слова меняли быстрее, чем хоронили человека. Командира брали за встречу, сопротивление называли нападением, а потом тем же словом объясняли, почему его сослуживцам опасно спрашивать, где он лежит.
В отчёте оставался вооружённый враг, которого пришлось остановить. Дома оставалась семья, которой предлагали читать эту строку вместо ответа о живом человеке. Сталин любил такие строки: они освобождали его от разговора с теми, кто видел, как всё началось.