Поворот ненависти

18

Свет рассвета пробивается сквозь окно.

Я открываю глаза и осознаю, что всё это не было эротическим сном.

Я лежу между двумя самыми важными мужчинами в моей жизни.

Ноги обоих переплетены с моими. Боже, какие же они огромные.

Темно-каштановые пряди Тревора щекочут мне лицо. Он прижался ко мне, как коала к дереву, будто никогда не хочет отпускать. Томас же уткнулся лицом в мои волосы, а его рука лежит под моими плечами. Интересно, она у него еще не отвалилась после стольких часов? Он её вообще чувствует?

Его темные волосы за последние месяцы стали длиннее. В последнее время он зачесывает их назад, и это делает его еще более сексуальным.

Грохот возвращает меня к реальности.

Мелисса ворвалась в комнату как фурия и теперь стоит в ногах кровати, глядя на меня с довольным видом.

— Ох, черт, ты сделала это! Какая же ты умничка, моя «сырная» девочка!

Она орет как сумасшедшая и начинает хохотать так, как никогда раньше.

Естественно, эти двое просыпаются. А как иначе? Думаю, она перебудила даже половину Бруклина, который вообще-то в часе езды отсюда. Ну, просто чтобы вы понимали масштаб.

На мгновение я даже мысленно поблагодарила её, потому что этих двух «динозавров» было бы просто невозможно сдвинуть с места, но в то же время мне хотелось подольше остаться там — в моем сказочном мире, где мы втроем возможны и где то, что между нами, не кажется безумием.

Девять утра, рождественское утро.

Мы все на кухне, и у каждого есть четкое задание. И кто же эта маньячка контроля, которая распределила обязанности?

Я.

Маньячка контроля и рождественских плейлистов. Майкл Бубле на фоне и чертов камин с настоящими дровами.

Это идеальное Рождество.

Первое, что мы делаем после завтрака — убираем со стола и сервируем большой стол в столовой.

Массив дерева, так что никакой скатерти. В центре — четыре золотых подсвечника, сверкающий олень и длинная белая гирлянда с перьями и огоньками вокруг основания. И всё это поверх бежевого раннера.

Белые салфетки, кольца для них в форме золотых листьев.

Свечи повсюду. В форме елочек, простые, светлые.

— Когда ты успела всё это подготовить? Выглядит как банкетный зал, девочка! Какая красота.

Мелисса заворожена, как ребенок перед любимой игрушкой.

Затем заходит Томас и тоже замирает с открытым ртом.

— Тебе стоит заниматься этим профессионально, знаешь ли. У тебя талант к таким вещам.

Он целует меня в лоб.

Только в этот момент я замечаю, что он весь в муке.

Невероятно, что этот порочный и жестокий мужчина, которого я знала, показывает мне свою настолько уязвимую сторону.

Сердце сжимается от нежности.

— Что я пропустил?

Входит Тревор.

И я теряю дар речи.

Если Томас просто испачкался… то Тревор — это ходячая катастрофа.

Мука везде. Даже в волосах. Постойте, это что, ошметки яичной скорлупы у него за ушами?

— Да что вы там творили? Вы в муке кувыркались? Вам нужно было просто смешать ингредиенты! Трев, у тебя джем на носу и в волосах? Да как так-то…

Я понимаю, что слишком разволновалась, мой голос звучит пронзительно и на взводе.

Даже когда я была маленькой, я относилась к Рождеству слишком серьезно. Моя мама была такой же.

Я трясу головой и возвращаюсь в реальность.

Каждый из них старается ради меня.

Мы все сейчас отдаем то, чего у нас никогда не было или что мы потеряли давным-давно.

Томас никогда не праздновал Рождество по-настоящему. Тревор говорил мне, что у него дома никогда не вешали украшения. Мел каждый год в приюте мечтала о елке.

— Вы чудесные, — я смеюсь, глядя на них, и нежная улыбка расплывается на моих губах, а тепло, которое я только учусь узнавать и принимать, согревает грудь. — И я вас люблю.

Я быстро целую Томаса, смахивая немного муки, и бросаюсь в объятия к Тревору.

То, что мы здесь — в том числе и его заслуга.

Близнецы не от него. Он мог бы уйти. Мог бы не принять Томаса.

Мог бы решить, что я не стою того, чтобы ввязываться в эту абсурдную ситуацию.

Но он здесь.

Два враждующих мира делят одну женщину.

Чем всё закончится?

Мне плевать.

Сегодня мы здесь.

И этого достаточно.

Мы будем учиться шаг за шагом, на нашей собственной скорости.

Мелисса вызвалась приготовить индейку «по старинке», а потом добрых полчаса жаловалась на духовку.

Томас управляется с картошкой с таким видом, будто спасает мир.

Тревор?

Он сжег печенье. Дважды.

Ну и ладно, сразу видно, что в будущем готовить будет не он.

Я замираю, наблюдая за ними.

Мелисса командует, Томас молча читает мои мысли, Тревор ворует конфеты и оставляет повсюду следы муки.

Безумие ли чувствовать себя такой счастливой?

Возможно.

Напряжение никуда не делось.

Они это знают.

Я это знаю.

Но сегодня я не хочу об этом думать.

Когда мы садимся за стол в окружении елочных огней и зажженных свечей, в этом доме появляется какое-то особенное сияние.

Хрупкий покой.

Молчаливое соглашение.

Сегодня — только мы.

Мелисса поднимает бокал:

— За семью, которую мы выбираем сами.

К горлу подкатывает комок.

Томас касается моей руки под столом.

Мел весело зыркает на него:

— Я всё вижу, Джексон. Поменьше нежностей… а то меня сейчас стошнит.

И она улыбается.

И в этот момент я понимаю.

Настоящее чудо — не в том, чтобы притворяться, будто всё идеально.

А в том, чтобы принять наше несовершенство.

И в том, что, несмотря ни на что, мы здесь.

Вместе.

Неидеально идеальные.

Сломленные, но настоящие.

Неправильные, но живые.

И на сегодня мне этого достаточно.