Страница 4 из 65
Я часто спорила с ней, пыталась убедить выйти из тени. Но когда она начинала плакать, я сдавалась. Сдавалась, потому что знала: она недостаточно сильна, чтобы противостоять ему. Он раздавливал её день за днем, унижая до тех пор, пока она не начинала сомневаться в самом своем существовании.
— Джун, через полчаса за тобой заедет Теренс. Фургон с твоими вещами выехал два часа назад. Должен быть на месте через час, — произносит он.
— Какая радость… — едва слышно шепчу я.
— Тебе ни в чем не будет нужды, обещаю. Я делаю это для твоего блага, — его рука ложится мне на плечо.
Неужели он предлагает мне человеческий контакт впервые в жизни? Ни разу за всё время ни объятия, ни рукопожатия, ни ласки, если рядом не было фотокамер. Я была этого не достойна — или, может быть, без папарацци он просто не умел проявлять чувства. К счастью, она всегда умела заполнить эти пустоты, любя меня за двоих. И я буду благодарна ей за это вечно.
— Прощай, старик. Надеюсь, мы увидимся не скоро, — я оборачиваюсь к выходу, осознавая свои слова. Я надеялась не видеть его больше никогда, потому что в тот день, когда это случится, я отомщу за смерть женщины, которую он должен был любить.
— Подожди, у меня есть письмо для тебя. Она хотела, чтобы оно было у тебя.
Он даже не утруждает себя тем, чтобы подать его мне — просто кладет на столик в прихожей, разворачивается и исчезает на втором этаже. Как только я вижу её инициалы на бумаге, сердце пропускает удар.
Это мама. Мама оставила его мне.
Я не готова к этому, не сейчас. Она заслуживает моего полного внимания, а я в этот момент не могу ей его дать. Я просто сломаюсь.
А ведь всё и так уже разлетелось вдребезги.
Я буду прижимать это письмо к себе каждую ночь, пока не найду в себе смелости его открыть.
ГЛАВА 2
ДЖУН
Поездка в машине оказалась такой же нудной, как я и надеялась.
За эти часы я успела проглотить один из своих многочисленных дарк-романов. Кажется, я прочитала четыре книги за пять дней. Безумие, я знаю, но это единственное, что мешает мне думать.
Когда я читаю, я принадлежу другому миру, не своему. И такие книги дают мне ту самую дрожь, которую я хотела бы ощутить в реальности. Ту опасность, которую жаждешь, но не знаешь, как поймать. Ту страсть, о которой даже не подозреваешь, но которая жжет изнутри посреди ночи.
Я начала изучать свое тело, знакомиться с ним, но мне всё еще было не по себе от мысли попробовать что-то из прочитанного на практике. Наверное, оно и к лучшему. Пока мои подруги вовсю погружались в первый опыт с поцелуями и сексом, я всегда считала, что это нечто особенное, что нужно открывать с правильным человеком и с должным терпением.
За окном мелькает густой лес — единственное светлое пятно в этой поездке.
Я обожаю природу. Когда я была маленькой, мы жили в домике у леса в Линкольне, но из-за его работы он заставил нас переехать, и я потеряла свое «счастливое место». В каком-то смысле я бы предпочла, чтобы он оставил нас с мамой там, а сам убрался бы навсегда. Но тогда бы ему было некого унижать, поэтому он притащил нас с собой.
Машина подпрыгивает на ухабе, и я пытаюсь отогнать эти изнуряющие мысли о семье, которой мы больше не являемся. Или которой никогда не были.
Мама была моей единственной семьей.
Этот ублюдок заплатит за каждую улыбку, которую он посмел продемонстрировать с той ночи, когда она умерла. За каждый вздох, который он осмелился сделать после того, как она испустила свой последний вдох на этой земле.
Мой взгляд снова скользит по темным кронам, и я с удовольствием отмечаю, что лес совсем рядом с академией. В крайнем случае, мне не придется далеко идти, чтобы повеситься.
Спустя двадцать минут и бесконечные повороты мы подъезжаем к чему-то, что напоминает замок. Точнее, к двум. Это огромные строения, стоящие бок о бок. Оба из камня, с потрясающей архитектурой. Величественно — самое подходящее слово.
Гигантские ворота распахиваются перед нашей машиной, и буйство красок ослепляет меня. Сады в цвету, яркие, как радуги, танцующие под порывами приятного ветра. Азалии, маргаритки, тюльпаны. Здесь есть всё. Странно, учитывая время года.
Я заворожена. Чудесные цветы и гигантские деревья… может, я не буду так уж сильно ненавидеть это место.
Я выхожу из машины и обнимаю нашего водителя. Терренс работает у нас со свадьбы родителей. Он буквально видел, как я родилась. Я его очень люблю.
— Береги себя, малышка Джун… — пара слезинок готова сорваться, но я больше не умею плакать. Не с той ночи.
Я чувствую боль, да, тупую постоянную боль, будто огромный камень придавил мне грудь, но слезы не выходят. Они застряли в прошлом так же прочно, как и я сама. Сомневаюсь, что смогу справиться с этим сейчас… или когда-либо.
Терренс выезжает за ворота, и я тут же замечаю местный контингент Дирфилда: парни такие высокие, что кажутся чертовыми игроками НБА2. Огромные, мускулистые, татуированные. Девчонки в юбках настолько коротких, что их логичнее было бы называть резинками для волос.
Что это за академия такая?
Невольно сравниваю себя с ними: пепельно-блондинистые волосы, длинные и растрепанные. Ни прямые, ни кудрявые — короче, черт знает что. Я потираю родинку над верхней губой слева; мама всегда говорила о ней с восхищением, подчеркивая её «ретро-красоту». Жаль, что я всегда пыталась её замазать, стремясь соответствовать недостижимым стандартам больного общества, помешанного на видимом совершенстве. Не говоря уже о моем росте… метр с кепкой и капля надежды. Коротышка с грудью такого размера, из-за которого я постоянно становилась объектом домогательств и сальных комментариев. Часто я возвращалась домой в слезах.
К счастью, моя тогдашняя лучшая подруга Кэсси незадолго до моего одиннадцатилетия научила меня, какая часть мужского тела самая болезненная. С того дня я пользовалась этими знаниями каждый раз, когда ко мне пытались пристать. Конечно, из-за этого дорогого мэра частенько вызывали в школу по поводу «бедных мальчиков», пострадавших от его «жестокой» дочери. Ему даже не интересно было разобраться в причинах — как только мы оказывались дома, в ход шли побои.