Страница 45 из 109
— Твою дочку?
— Э-э-э-э-э-э-эмс!! — грозно вопит спешащий к нам всклокоченный Лиам. — Я тебе шею сейчас намылю!
Следом за ним идёт Лёша, на лице которого сменяются все возможные виды удивления.
Анекдот, ей-богу.
Вся моя жизнь — чёртов анекдот.
— Отдай, говорю, — не говорю, а рычу, готовая кидаться. Он, может, и чемпион, но против разъярённой матери — ноль.
— Мамочка, не ругайся, я спряталась за дерево, хотела напугать Ли и потерялась, Мо нашёл меня, и мы искали Ли вместе, а потом побежали к его красивой подруге — она в беду попала. Давай поможем ему? А потом пойдём на концерт, Мо обещал.
Тишина закладывает уши.
Мы вчетвером застыли в этом дурацком стоп-кадре, переваривая детский лепет. До меня не сразу доходит смысл слов о «красивой подруге», поэтому сначала кровь бросается в лицо. «Потащил ребёнка спасать очередную одноразку?» Лиам бледнеет на глазах, Лёшка издаёт короткий нервный смешок — кажется, он единственный, кто оценил масштаб сюрреализма. А мой почти сорвавшийся с языка вопрос так и остаётся немым. Меня вдруг догоняет реальность — речь шла обо мне…
— Да неужели?! — цежу сквозь зубы.
— Поговорим? — дёргает подбородком в сторону и отдаёт Эмми. Не мне. Просто игнорирует мои протянутые руки и передаёт ребёнка Лиаму.
Злюсь — сил нет.
Аристов тоже кипит.
Решаю сменить тактику: расплываясь в приторно-дурацкой улыбке и кокетливо склонив голову, мурчу:
— О чём же нам говорить? — Голос — чистый сироп, только пальчик указательный прикусить для полноты образа паиньки.
— Не выводи меня, Мирослава! — припечатывает «Мо». Эмми вздрагивает от его тона. — Не бойся, малыш, мы с твоей мамой просто обсудим детали. Я только попрошу разрешения прийти на твой концерт, — он делает паузу, сужая глаза до опасных щелей, — и на день рождения тоже.
Вот же мармеладина… Всю подноготную выдала…
— Хорошо, но всё по дороге, мы опаздываем. — Перевожу взгляд на Эмми, внимательно разглядывающую нас. — Лиам, в рюкзаке сэндвич и сок. Идите вперёд, мы за вами.
— О чём ты хотел поговорить? — интересуюсь невинно, поправляя макияж через фронталку. Глаза красные, тушь посыпалась — видок тот ещё.
— А не о чем, блядь? — взрывается Матвей. — Разбойница, то есть… Эмми сказала, что ей скоро четыре. Если я правильно складываю два плюс два, она моя. — Охренеть математик. Филдсовскую премию парню, срочно!
— Хотя я не уверен. Не знаю, с какого момента ты начала спать с этим хохлатым педиком.
Резко торможу. Матвей делает пару шагов по инерции и оборачивается. Смотрит вопросительно.
«С какого момента?» Он это серьёзно?
Понять не могу, вернее, поверить:
он меня что сейчас, попрекнул полигамными нравами?
Даже разубеждать не буду этого истукана Моайского (
моаи — монументальные каменные статуи на острове Пасхи
). Какой смысл воду в ступе толочь?
— Она моя? Только не ври мне, — на секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на надежду… Да нет, бред же. — Я ведь и проверить могу.
— Она — моя! — отрезаю, возобновляя шаг. — От тебя там только цвет глаз и генетический материал. Поздравляю, Матвей Андреевич, ваша сперма оказалась на редкость живучей.
— Пиздец, блядь.
И тишина в эфире.
В принципе, примерно так я всё и представляла. Только в моих фантазиях Матвей после этих слов просто молча срывался в закат, сверкая фарами в облаке пыли.
— Ой, да расслабься. Нам от тебя ничего не нужно, — не отказываю себе в удовольствии задеть этого мудилу плечом. — Так что не парься, Аристов. Езжай спокойно строить свою бойцовскую империю, у нас всё отлично.
— Помолчи. Дай в себя прийти. — Он смотрит перед собой, взгляд остекленевший. Бубнит что-то под нос, едва разбираю: — У меня есть дочь… И когда, по-твоему, я должен был об этом узнать?
Игнорируя вопрос, ответ на который —
«никогда!»
, продолжаю гнуть свою линию.
— Как ты понимаешь, на алименты не претендую. В августе я выхожу замуж, Шон оформит опеку…
— Этого не будет! — Он разворачивается так резко, что я невольно втягиваю голову в плечи.
— Да с чего вдруг? Такая тяга к отцовству проснулась? — иду в контратаку, а внутри всё дрожит. — Мы были тебе не нужны. Не интересны. С чего вдруг сейчас? У меня всё хорошо, я наконец влюбилась и строю своё счастье? Обязательно надо влезть?
Я помню слова Лёшки: «Искал, сходил с ума». Но мы здесь, в этой точке, только по его вине. Моё сердце слишком часто разбивалось об этого человека, чтобы я дала ему ещё один шанс.
Хватит.
Матвей же сокращает дистанцию в один шаг, нависая так, что мне становится нечем дышать.
— Влюбилась… Поздравляю, блядь! — желваки на скулах перекатываются — красиво и страшно. — Ты мне это при каждой встрече сообщать будешь? Или как мантру повторяешь, чтобы самой не забыть?
Матвей улыбается своими идеально ровными зубами, только в этом оскале ни капли радости и дружелюбия.
— Рад за тебя. За «костюма» твоего рад.
Он делает шаг ко мне, вставая почти вплотную. Взгляд — пустой и ледяной, как у человека, который только что вышел из зоны взрыва.
— Про удочерение забудь. Слышишь? При живом отце этого не будет. Только через мой труп чужой мужик будет водить мою дочь за руку, пока я стою в стороне. Этого. Не. Будет. Никогда.
Мой рот открывается и закрывается. Язык немеет от концентрации невыплеснутой желчи.
— А теперь замолчи, — от его вкрадчивого тона давлюсь собственным ядом. — Пока я нахрен не придушил тебя, Мирослава. Сейчас мы идём смотреть, как танцует НАША дочь. Будем улыбаться и громко хлопать. А завтра я приду, и мы всё обсудим.
— Но… — Мой протест глохнет на взлёте.
Наткнувшись на хищный прищур Матвея, невольно сжимаюсь. Последний раз он смотрел на меня так же угрожающе много лет назад — когда я, захлёбываясь слезами, признавалась этой скотине в чувствах. Тот же холод, та же беспощадность.
— Мо, мама разрешила? Ты идёшь смотреть на меня? — Эмми подлетает к нам, сияющая от восторга.
Лицо Матвея мгновенно меняется, при виде дочери он снова кажется мягким и пушистым. Так и тянет погладить. Он подхватывает её, и я замираю.
Господи, я просто надеюсь, что он действительно вдохновился идеей отцовства, а не использует ребёнка как инструмент для мести.
От этих мыслей по коже продирает морозец.