Складка

— Бегите! Не оглядывайтесь! — проорал Комаров, и голос его, сорвавшийся на верхней ноте, разнёсся по залу, отражаясь от невидимых стен.

Они бежали по дуге, обходя центр зала, где виднелась установка, огибая скопления тел на полу, перепрыгивая через тёмные лужи. Позади хитиновое щёлканье удалялось, твари не преследовали их направленно, рассеиваясь по залу, исследуя новое для себя пространство. Но некоторые шли следом. Андрей чувствовал это, не видя, не слыша, а каким-то животным чутьём, которое проснулось в нём за последний час и, похоже, уже не собиралось засыпать.

Они пробежали ещё метров тридцать, и Козлов снова вскинул руку.

— Вижу пульт. Впереди, левее. И ещё одна тварь, между нами и пультом. Неподвижна. Может, мёртвая.

— Может, ждёт, — ответил Комаров.

— Вон она, установка! — выкрикнул Девяткин.

Подполковник, задыхаясь, подошёл ближе и остановился, вцепившись рукой в плечо Чернова, чтобы не упасть. Бег отнял у него последние силы, лицо стало багровым, пот заливал очки, и он то и дело протирал стёкла рукавом, размазывая по ним грязь и влагу.

— Вот это… вот это грандиозно, — выдохнул он, глядя на конструкцию. — Они собрали её. Они действительно собрали её и запустили. Нечаев, безумный гений. Десять лет. Десять лет расчётов, тонны документации, споры с академиками, которые называли его шарлатаном…

Голос технаря дрожал, и Комаров не мог понять, от страха или от благоговения. Возможно, от обоих сразу.

— Девяткин, — оборвал он. — Восхищаться будете потом. Как её выключить?

Комаров видел атомные реакторы на фотографиях, видел пусковые шахты баллистических ракет вживую. Но это не походило ни на что. Конструкция, метров двух в высоту, состоящая из концентрических колец, вложенных одно в другое, как матрёшка. Кольца вращались. Медленно, плавно, каждое в своём направлении. Они не касались друг друга. Между ними светились промежутки, и свет этот не имел цвета. Не белый, не голубой, никакой. Капитан смотрел на него, и глаза отказывались передавать мозгу информацию. Свет существовал, но не поддавался описанию.

— Господи, — прошептал Девяткин. — Они запустили её на полную мощность.

Воздух вокруг установки дрожал. Не от жара, а от чего-то другого. Линии прямого зрения искажались, вертикальные конструкции казались изогнутыми, углы плавали, расстояния менялись при каждом повороте головы. Комаров сделал шаг, и пол под ногой ощущался неровным, хотя выглядел плоским.

— Там, — указал Девяткин. — Пульт управления. Левее установки. Основной рубильник, или, точнее, система контроля подачи энергии. Если отключить питание, кольца остановятся, поле рассеется.

Комаров прикинул расстояние. До установки метров пятьдесят. Пульт управления, скопление столов, экранов и стоек, просматривался в свете установки слева от колец. Метров семьдесят от их текущей позиции.

— Рябов, прикрываешь. Козлов, идёшь со мной и Девяткиным к пульту. Чернов, Ефимов, фланги.

Они двинулись. Бетон под ногами слегка пружинил, и Андрей не мог понять, от чего. От свойств материала или от того, что само пространство стало мягким, податливым. Слева, вдалеке, в темноте, мелькнуло движение. Комаров не стал стрелять, слишком далеко. Но КС-23 в руках Козлова повернулся в ту сторону.

Тридцать метров до пульта. Двадцать. Щёлканье. Сверху, со всех сторон. Как обвал.

— Они идут! — крикнул Рябов и открыл огонь.

Комаров не видел, в кого стреляет его боец, потому что из темноты со стороны установки, справа, прямо на них вылетели три твари. Они не ползли по полу, они бежали, перебирая конечностями с невероятной скоростью. Каждый шаг печатался на бетоне с чётким щелчком. Головные сегменты нацелены вперёд, ротовые придатки раскрыты.

Андрей стрелял на ходу. Первая очередь прошла мимо, вторая зацепила ближайшую тварь. Пули выбили фонтанчики мутной жидкости из хитина, но существо лишь дёрнулось и продолжило нестись. Козлов остановился, вскинул КС-23, выстрелил. Картечь накрыла тварь в упор, с пары метров, и разнесла переднюю часть головного сегмента. Тело по инерции проскользило по бетону и замерло.

Вторая тварь метнулась в сторону, обходя. Третья прыгнула. Комаров видел, как конечности её оттолкнулись от пола, и тело, килограммов тридцать хитина и мышц, взлетело по пологой дуге, целя в Девяткина. Чернов перехватил её очередью в воздухе. Пули вошли в брюшной сегмент, и тварь свернулась, как пружина, а потом рухнула на пол в метре от подполковника, конвульсивно загребая конечностями. Чернов добил её ещё одной очередью в головной сегмент.

Вторая тварь обогнула их и вышла сзади. Ефимов развернулся и стрелял, стрелял, стрелял, пока магазин не опустел. Гадина дёргалась под попаданиями, на хитине появились трещины, из которых сочилась жидкость, но она ползла вперёд. Ефимов отшвырнул пустой магазин, рванул второй из разгрузки и не успел. Существо бросилось на него. Ротовые придатки раскрылись, и Комаров услышал звук, который врежется в его память на оставшуюся жизнь. Хруст, мокрый, тяжёлый, когда хитиновые лезвия пробили бронежилет и вошли в грудную клетку.

Ефимов не закричал. Он просто выдохнул. Коротко, удивлённо. И осел, и тварь с лёгкостью потянула его по полу в темноту, обхватив конечностями, перебирая быстро, быстро.

Чернов рванулся следом, но капитан схватил его за ремень разгрузки.

— К пульту! Сейчас!

— Ефимов!

— К пульту, Чернов! Это приказ!

Они бежали. Пятнадцать метров, десять, пять. Рябов оставался позади, работая как фиксированная огневая точка. КС-23 грохотал раз за разом, и каждый выстрел сопровождался влажным ударом, попаданием или промахом. Козлов стрелял на бегу, веером, не целясь, создавая заградительный огонь.

Пульт управления. Длинный стол с панелями, стрелочными приборами, тумблерами. Большой, почти в рост человека, шкаф распределительного щита. На панелях лампочки горели красным и жёлтым, стрелки самописцев дрожали на крайних делениях.

— Где? — рявкнул Комаров.

Девяткин лихорадочно метался взглядом по панелям. Руки его плясали над тумблерами, не решаясь коснуться.

— Я не… Нечаев бы знал точно… Распределительный щит, основной рубильник, если отключить его, питание прекратится…

Руки подполковника метались от одной панели к другой. Он нажал какой-то тумблер, и на экране осциллографа вспыхнула зелёная синусоида, дрожащая, уходящая за пределы экрана. Нажал другой тумблер, и самописец рядом ожил, начав выбрасывать ленту с кривой, которая выглядела как кардиограмма сумасшедшего.