Жанна д'Арк

Глава XXIX

Я знал, что ей явилось видение Древа. Но когда? Этого я не мог знать. Без сомнения, еще до того, как она просила короля воспользоваться ее помощью и сказала, что ей осталось потрудиться только один год. Тогда я не догадался, теперь же я был убежден, что она говорила с королем уже после видения Древа. Очевидно, она получила тогда счастливое предзнаменование, иначе она не была бы столь весела и жизнерадостна, как в последние дни. Напоминание о смерти не показалось ей горестным; нет — то было лишь знамение, что близок конец изгнания и что ей позволено вернуться домой.

Да, она видела Древо. Никто не принял к сердцу то предсказание, которое она возвестила королю; и причина понятна — никто не хотел принять его к сердцу; все желали, напротив, забыть об этом прорицании, отречься от него. И всем удалось — все до самого конца будут спокойны и безмятежны. Все, кроме меня одного. Я должен носить с собой эту страшную тайну, не делясь ни с кем своим бременем. Тяжелое бремя, горький удел; каждый день будет приносить мне новые сердечные муки. Она обречена на смерть, и ждать осталось недолго. А я и не предвидел этого. Да и как мог я предугадать, когда Жанна была сильна, бодра и молода, и с каждым днем приобретала все большее право на спокойную и почетную старость? Должен сказать, что в то время долголетие казалось мне благоденствием. Не знаю почему, но я держался такого мнения. Вероятно, молодежь, по своему невежеству и суеверию, всегда так думает. Жанна видела Древо. В ту мучительную ночь меня неотступно преследовал отрывок старинной песни:

Но на рассвете звуки труб и барабанный бой нарушили дремотную тишину утра. Вставать! На коней и в путь! Жаркая работа предстояла нам.

Не останавливаясь, мы дошли до Менга. Там мы приступом взяли мост и оставили для его защиты отряд солдат; остальное войско на другое утро отправилось дальше, к Бужанси, где властвовал лев-Тальбот, гроза французов. Когда мы подошли к этой крепости, то англичане отступили, а мы расположились в покинутом городе.

Жанна расставила пушки и обстреливала замок до самого вечера. Тут подоспело известие: Ришмон, коннетабль Франции (потерявший милость короля, главным образом — вследствие злых происков ла Тремуйля и его единомышленников), спешил с большим войском на помощь к Жанне, — а в помощи она весьма нуждалась, благо Фастольф был теперь недалеко. Ришмон еще раньше хотел присоединиться к нам — во время первого нашего орлеанского похода. Но скудоумный король, послушный раб своих низменных советчиков, приказал ему держаться подальше и заявил, что мириться с ним не станет.

Я распространяюсь о сих подробностях, ибо считаю их важными. Значение их в том, что они выясняют еще одно, дотоле не проявлявшееся, свойство замечательного разума Жанны — прозорливость государственного человека. Никто не ожидал бы открыть сие дарование у необразованной деревенской девушки семнадцати с половиной лет. Но она обладала им.

Жанна предпочитала встретить Ришмона как можно сердечнее; того же мнения держались и Ла Гир, и оба молодых де Лаваля, и остальные военачальники. Но генерал-лейтенант, д'Алансон, решительно и упорно восстал против этого. Он говорил, что, имея от короля безусловный приказ отстранять Ришмона и отвергать его услуги, он будет принужден покинуть армию, если приказ этот окажется нарушенным. А это, поистине, было бы тяжелое и великое бедствие. Однако Жанна взялась убеждать герцога, что спасение Франции должно стоять выше всех мелочей — даже выше приказаний венценосцев. И она достигла успеха. Она убедила его нарушить повеление короля ради блага отечества, помириться с графом Ришмоном и встретить его приветственно. Это была государственная заслуга — высочайшая и непогрешимая. В характере Жанны д'Арк можно найти все черты того, что люди называют великим — стоит только присмотреться.

Рано утром, 17 июня, разведчики донесли о приближении Тальбота и Фастольфа, вспомогательное войско которого успело соединиться с англичанами. Забили барабаны, призывая к оружию. Мы выступили навстречу неприятелю, а Ришмон со своим войском остался в Бужанси, охраняя сей замок и заменяя его гарнизон. Мало-помалу перед нами начали развертываться силы неприятеля. Фастольф пытался убедить Тальбота, что всего благоразумнее было бы на этот раз отступить, ввиду сомнительности исхода сражения; он советовал вместо этого распределить отряды новобранцев по английским крепостям на берегах Луары, чтобы обезопасить их от вторжения, а затем — ждать; ждать подкреплений из Парижа; утомить армию Жанны ежедневными безрезультатными стычками; и наконец, выбрав удобную минуту, напасть сразу на ее войско и уничтожить французов. Мудрый и опытный полководец был этот Фастольф. Но неистовый Тальбот и слышать не хотел ни о каких промедлениях. Он не мог без бешенства вспомнить о своем поражении при Орлеане и о дальнейших победах Девы, и он поклялся Богом и св. Георгием покончить с нею, хотя бы ему пришлось сражаться одному. И Фастольф был принужден уступить; однако он сказал, что они теперь рискуют потерять все то, что англичане завоевали многолетним трудом и многократными победами.

Неприятель занял сильную позицию и выстроился в боевой готовности, расположив впереди себя лучников, защищаемых частоколом.

Надвигалась ночь. От англичан прислан был гонец с дерзким вызовом и предложением вступить в бой. Но Жанна вполне сохранила свое достоинство и не проявила ни малейшего раздражения. Она сказала герольду:

— Иди назад и скажи, что нынче слишком поздно начинать сражение; но завтра, если будет на то воля Господа и Царицы Небесной, мы сойдемся лицом к лицу.

Ночь была темная и дождливая. Начался тот мелкий упрямый дождь, который бесшумно стелется на землю и поселяет в душе человека настроение безмятежного спокойствия. Около десяти часов д'Алансон, Бастард Орлеанский, Ла Гир, Потон де Сентрайль и еще два или три полководца явились в палатку главнокомандующего и принялись обсуждать с Жанной положение дел. Иные сожалели, что Жанна отказалась от сражения, другие — нет. Потон спросил, почему она отказалась. Она ответила: