Страница 75 из 165
Глава XXII
Встали мы на рассвете и после обедни собрались в путь. В зале мы встретили хозяина дома; он, добрая душа, был опечален, что Жанна отказывается позавтракать в начале такого трудного дня, и просил ее подождать и откушать; но у нее не было времени — или, вернее, не было терпения: она так и рвалась поскорее напасть на последнюю оставшуюся бастилию, которая стояла на ее пути к завершению первого великого подвига, направленного к освобождению и возвеличению Франции. Буше пустил в дело новый довод:
— Подумайте же: мы, бедные осажденные горожане, почти не вкушавшие рыбы в течение стольких месяцев, снова имеем это лакомство — и благодаря вам! Есть у нас на завтрак чудные свежие сельди — подождите, не упорствуйте.
Жанна возразила:
— О, рыбы скоро будет вдоволь: лишь только закончится сегодняшняя работа, весь речной берег будет в вашем полном распоряжении.
— О, конечно, я не сомневаюсь, что вы отлично выполните эту задачу, превосходительная госпожа. Но мы даже от вас не смеем ждать столь многого: не день на это потребуется, но целый месяц. А потому уступите — повремените и откушайте. Есть поговорка, что если человеку предстоит в один и тот же день два раза переплыть через реку в лодке, то он должен поесть рыбы, во избежание несчастья.
— Ну, ко мне это не подходит, так как я собираюсь сегодня сесть в лодку только один раз.
— О, не говорите этого! Разве вы к нам не вернетесь?
— Вернусь, только не в лодке.
— Как же тогда?
— По мосту.
— Скажите, пожалуйста, по мосту! Перестаньте-ка шутить, дорогой генерал, и лучше последуйте моему совету. Рыба отличная.
— В таком случае будьте столь добры и оставьте мне немного к ужину, а я приведу с собой одного из англичан и поделюсь с ним.
— Ну, поезжайте, если нельзя иначе. Однако тот, кто постится, не может браться за многое и скоро устает. Когда вы вернетесь?
— Когда освобожу Орлеан. Вперед!
Мы отправились. На улицах толпились горожане, пестрели отряды солдат, но на всем была печать уныния. Нигде не видно было улыбки — повсюду угрюмые лица. Словно какая-то непоправимая беда умертвила всякую радость и надежду. Мы не привыкли к этому и были удивлены. Однако народ оживился, лишь только показалась Дева, и из уст в уста начал передаваться трепетный вопрос:
— Куда она идет? Какова ее цель?
Жанна услышала и сказала, повысив голос:
— Как вы думаете, куда я иду? Я отправляюсь брать Турелли!
Невозможно описать, с какой быстротой эти слова превратили всеобщую скорбь в ликование, восторг, в неистовую радость; невозможно описать, как стихийно разнеслось «ура» по всем улицам и переулкам, мгновенно пробуждая эту бездушную толпу к деятельной кипучей жизни. Солдаты побежали под наши знамена, а многие из граждан спешили раздобыть пики и алебарды, чтобы присоединиться к нам. По мере того, как мы подвигались вперед, наше войско непрерывно росло, а буря ликований усиливалась; мы ехали, окруженные как бы облаком шума, и этому немало способствовали открытые окна домов, откуда неслись восторженные приветствия.
Дело в том, что совет приказал запереть Бургундские ворота, приставив к ним значительный отряд под начальством очень дюжего воина, Рауля де Гокура, орлеанского бальи; ему было приказано воспрепятствовать Жанне выехать и предпринять нападение на Турелли; этот позорный поступок и повергнул город в отчаяние и печаль. Но теперь настроение это рассеялось. Они верили, что Жанна сумеет справиться с советом, — и они были правы.
Когда мы подъехали к воротам, Жанна приказала Гокуру отворить их и пропустить ее.
Он возразил, что не может сделать этого, потому что получил приказ от совета, и приказ строго определенный. Жанна сказала:
— Только власть короля выше моей. Если у вас есть приказ короля, то извольте его представить.
— Я не говорю, что у меня есть королевский приказ, генерал.
— Тогда пропустите меня, иначе вам придется взять на себя ответственность.
Он начал оспаривать ее требование, потому что он, как и вся остальная шайка, всегда был готов сражаться на словах, а не на деле. Однако Жанна прервала его на полуслове, кратко скомандовав:
— В атаку!
Дружно устремившись вперед, мы быстро исполнили все, что нужно. Забавно было видеть изумление бальи. Он не привык к такой незатейливой расторопности. Впоследствии он говорил, что его перебили на середине фразы — на середине довода, которым он доказал бы, что действительно ему нельзя пропустить Жанну, — и на этот довод Жанна не сумела бы ничего ответить.
— Тем не менее она, кажется, ответила, — возразил на это собеседник бальи.
Молодцевато проскочили мы через ворота и шумели изрядно — было над чем похохотать; и вскоре наш авангард, переправившись через реку, подходил к Туреллям.
Сначала нам надо было взять вспомогательное укрепление, так называемый «бульвар», — другого имени ему не было; не выполнив этого, нельзя было напасть на главную бастилию. Задняя часть укрепления сообщалась с бастилией посредством подъемного моста, перекинутого через быстрый и глубокий приток Луары. Бульвар был прочно сооружен, и Дюнуа сомневался, хватит ли у нас сил взять его. Но Жанна была чужда подобных сомнений. Все утро она обстреливала бульвар из орудий, а около полудня приказала наступать и сама повела атаку.
Сквозь дым и тучи от метательных снарядов мы бросились в ров, а Жанна, ободряя солдат восклицаниями, начала взбираться по штурмовой лестнице; вот тут-то и случилось то несчастье, о котором мы знали заранее: железное острие, пущенное из арбалета, вонзилось ей в шею, около плеча, пронзив насквозь ее кольчугу. Когда она почувствовала острую боль и увидела струю крови, залившую ей грудь, то она испугалась, бедняжка, и, упав на землю, принялась горько плакать.
Англичане возликовали, и их отряд хлынул вниз, чтобы взять Жанну; на несколько минут борьба двух войск вся сосредоточилась на этом месте. Не на живот, а на смерть сражались англичане и французы над ее телом: ведь для тех и других она была все равно, что Франция; кто завоевал бы Францию и оставил бы ее за собою навеки. На этом маленьком клочке земли в течение десяти минут решалась и была решена окончательно судьба Франции.