Страница 69 из 165
Между тем из города прибыл Дюнуа, пронесся через поле сражения и галопом подскакал к Жанне на своем взмыленном коне; он еще издали отдал ей честь и начал поздравлять ее отменно учтиво. Мановением руки он указал на далекие стены города, где весело развевались по ветру флаги, и сказал, что там собралось чуть не все население, наблюдая за ее подвигами и радуясь ее удаче. Напоследок он добавил, что теперь ей и всему войску готовится торжественная встреча.
— Теперь? Едва ли теперь, Бастард. Не время еще!
— Почему не время? Разве что-нибудь осталось недоделанным?
— Что-нибудь? Бастард, ведь мы только начали! Мы возьмем эту крепость.
— Ах, вы шутите! Мы не можем взять этих укреплений; позвольте мне просить вас отказаться от сей попытки: она слишком отчаянна. Разрешите мне приказать войску отступать.
Сердце Жанны было преисполнено радости и восторгов войны, и ей досадно было слушать такие речи. Она вскричала:
— Бастард, Бастард, всегда ли вы будете играть на руку англичанам? Поистине говорю вам: не вернемся назад, пока не завладеем этой крепостью. Мы возьмем ее приступом. Начинайте! Отдайте приказ трубачам!
— Но, генерал…
— Не теряйте времени, сударь! Пусть трубят атаку!
Раздался военный призыв, и грянул в ответ боевой клич ратников. И ринулось войско на страшную твердыню, очертания которой терялись в дыму ее собственных пушек и стены которой извергали пламя и гром.
Не один раз приходилось нам подаваться назад, но Жанна была и здесь, и там, и повсюду, ободряя солдат и призывая их к дружной работе. В течение трех часов прилив чередовался с отливом. Но наконец подоспел Ла Гир, предпринял последнюю и успешную атаку, — и бастилия Сен-Лу была в наших руках. Мы опустошили ее, забрав все припасы и всю артиллерию, а затем — разрушили.
Вся наша рать на радостях кричала до хрипоты, и когда начали звать предводительницу, — потому что войско желало славословить ее и восхвалять, и воздать ей почести за победу, — то найти ее было нелегко; мы наконец отыскали ее: она сидела одна, среди груды тел, и плакала, закрыв лицо руками. Ведь она, вы знаете, была молода, и ее геройское сердце было в то же время сердцем молодой девушки; в этом сердце была обитель сострадания и нежности. Жанна думала о матерях этих мертвых, друзей и врагов.
В числе пленников было несколько священников, — Жанна взяла их под свое покровительство и спасла им жизнь. Говорили, что, по всей вероятности, это — переодетые воины; но она сказала:
— Кто может сказать: да или нет? Они носят божественное облачение, и если хоть один надел его по праву, то, конечно, лучше простить всех виновных, чем обагрить свои руки кровью одного невинного. Я помещу их в своем жилище, накормлю их и отпущу спокойно на все четыре стороны.
Мы возвращались в город, выставляя напоказ пленников и захваченные нами пушки и развернув знамена. За семь долгих месяцев то были первые военные трофеи, которые привелось увидеть осажденным; то было первое торжество французского оружия. И, конечно, горожане оценили это событие. Колокола звонили вовсю. Теперь Жанна была любимицей всего населения, и мы едва могли подвигаться по улицам: так велик был напор толпы, стремившейся взглянуть на нее. Ее новое имя было у всех на устах. О Святой Деве из Вокулера забыли: город заявил свои притязания, и теперь она была Орлеанской Девой. Я испытываю блаженство, вспоминая, что услышал это имя, когда оно было произнесено впервые. Между первым провозглашением этого имени и последним земным упоминанием о нем… о, подумайте, сколько тленных веков будут отделять эти два мгновения!
Семейство Буше встретило Жанну так радостно, как будто она была им родная и спаслась от смерти каким-то чудом. Они пожурили ее за то, что она отправилась сражаться и подвергла себя столь великой и продолжительной опасности. Они не могли поверить, что она сама хотела расширить свое военное поприще, и спрашивали, действительно ли она стремилась окунуться в водоворот сражения или же попала туда случайно, увлеченная течением войск? Они просили ее быть в следующий раз осторожнее. Совет, пожалуй, был хорош, но он упал на неблагодатную почву.