Жанна д'Арк

Глава XXIV

В десять часов Орлеанская Дева, Освободительница Франции, покинула тюрьму и, осиянная красотой своей невинной юности, отправилась отдать жизнь за отечество, которое она так горячо любила, и за короля, который покинул ее на произвол врагов. Она ехала в телеге, в которой возят только преступников. В одном отношении с ней поступили хуже, чем с преступником: ибо, хотя ей еще предстояло выслушать приговор, который будет вынесен светским судом, однако на колпаке, вроде митры, надетом ей на голову, были заранее начертаны слова осуждения:

ЕРЕТИЧКА,

НАРУШИТЕЛЬНИЦА ОБЕТА,

ОТСТУПНИЦА,

ИДОЛОПОКЛОННИЦА.

В повозке рядом с ней сидели монахи Мартин Ладвеню и мэтр Жан Масье. Она была девственно прекрасна, нежна и непорочна в своем длинном белом одеянии, и когда она появилась из сумрака тюрьмы и, залитая волнами солнечного света, на одно мгновенье остановилась светозарным пятном на фоне мрачных ворот, то над огромной толпой бедного люда пронесся говор: «Видение, Видение!» Упав на колени, они начали молиться. Многие женщины плакали. И мольбы об умирающей зарождались снова и могучей звуковой волной неслись дальше, утешая и благословляя Жанну на протяжении всего пути к месту смерти. «Иисусе, будь милостив! Сжалься, святая Маргарита! Молитесь за нее, все святые, архангелы и преподобные мученики — молитесь за нее! Святые и ангелы, будьте ее заступниками! Боже милостивый, да минует ее гнев Твой! Господи Боже, спаси ее! Сжалься над ней, Боже милосердный, молим Тебя!»

Справедливо и верно говорит по этому поводу некий историк:

«Неимущие и беспомощные ничего не могли дать Жанне д'Арк, кроме своих молитв; но мы верим, что молитвы эти не были бесплодны. История не знает другого столь же трогательного события, как эта рыдающая, беспомощная, молящаяся толпа, которая стояла у тюремных стен старой крепости, коленопреклоненная, с зажженными свечами в руках».

И так всю дорогу: далеко раскинулась коленопреклоненная многотысячная толпа, густо усеянная бледно-желтыми огнями свечей, — точно поле, по которому разбросаны золотистые цветы.

Впрочем, не все были на коленях: исключение составляли английские солдаты. Они стояли непрерывной цепью по обе стороны дороги; а за этими живыми стенами находились коленопреклоненные толпы.

Во время пути какой-то безумец в одежде священника, прорвавшись сквозь толпу и цепь солдат, бросился на колени рядом с повозкой, крича и рыдая, и умоляюще простер руки:

— О, прости, прости!

Это был Луазлер!

И Жанна простила. Простила его от всего сердца, которое не знало ничего, кроме всепрощения, сострадания и жалости по отношению ко всем страждущим, — каковы бы ни были их преступления. И ни единым словом не упрекнула она этого жалкого негодяя, который дни и ночи изыскивал пути лжи, предательства и лицемерия, чтобы погубить ее.

Солдаты едва не убили его — граф Варвик спас ему жизнь. Дальнейшая его судьба неизвестна. Он куда-то удалился от мира, чтобы наедине терзаться угрызениями совести.

На площади Старого Рынка стояли те же два помоста и тот же позорный столб, которые накануне находились на Сен-Уанском кладбище. Разместились как и раньше: на одном помосте — Жанна и ее судьи; на другом — высокопоставленные лица, из коих на первом месте были Кошон и английский кардинал Винчестер. Площадь была запружена народом. Люди также толпились у окон и на крышах прилегающих домов.

Кончились приготовления. Мало-помалу все затихло, суета прекратилась, и воцарилось выжидательное молчание — торжественное, грозное безмолвие.

Наконец, по приказанию Кошона, некий священник, по имени Никола Миди, начал читать проповедь, посредством которой он желал доказать, что если виноградная лоза осквернится заразой, то ее надо отрезать прочь, иначе она погубит весь виноградник, — то есть церковь. Он утверждал, что Жанна, как отъявленная грешница, является опасной угрозой чистоте и святости церкви и что поэтому ее необходимо умертвить. Дойдя до конца своей речи, он повернулся к Жанне, помолчал и произнес:

— Жанна, церковь отныне лишает тебя своей защиты. Ступай с миром!

Жанну посадили совершенно отдельно, на виду у всех; этим хотели показать, что церковь от нее отрекается; и она сидела там, одинокая, терпеливо и смиренно, ожидая конца. Теперь к ней обратился Кошон. Ему советовали прочесть ей вслух текст ее отречения, и он принес с собой эту бумагу; но он передумал, боясь, что она отреклась бессознательно, — и таким образом опозорит его навеки. Он удовольствовался тем, что посоветовал ей помнить о своих грехах, покаяться в них и думать о спасении души. Затем он торжественно провозгласил ее отлученной от церкви. Заключительными словами своей речи он предавал Жанну светской власти — для вынесения приговора и казни.

Жанна, вся в слезах, опустилась на колени и начала молиться. О ком? О себе самой? О нет, — о короле французском. Нежно и ясно звучал ее голос, и все сердца трепетали. Она ни разу не подумала о предательстве короля, не подумала о том, что он ее покинул, не вспомнила, что только из-за его неблагодарности она осуждена на жестокую смерть. Она лишь помнила, что он — ее король, что она — его любящая подданная и что враги запятнали его честь ложными доносами и обвинениями, не дав ему возможности явиться для защиты. И вот, стоя на пороге смерти, она забыла о всех своих горестях и умоляла присутствующих отнестись к королю справедливо и поверить, что он добр, благороден и чистосердечен, что он никоим образом не повинен в ее поступках, что он ничего не предуказывал и не поощрял, и вполне свободен от ответственности за ее деяния. В заключение она в смиренных и трогательных выражениях просила всех молиться за нее и простить ей — просила об этом и друзей, и врагов, и тех, которые смотрят на нее без неприязни и жалеют ее в глубине своего сердца.

Едва ли хоть один из очевидцев не был растроган… даже англичане, даже судьи были заметно потрясены. И многие уста трепетали, многие глаза затуманились слезами. Кардинал Винчестер — и тот не выдержал; он обладал государственным сердцем из камня; но человеческое его сердце было телесно.

Светский судья, которому было поручено вынести приговор и определить наказание, был столь взволнован, что забыл свою обязанность, и Жанна умерла, не получив приговора. Таким образом дело, начавшееся беззаконием, кончилось так же беззаконно. Он только сказал, обращаясь к страже:

— Ведите ее.

А палачу он сказал: