Страница 150 из 165
Нет, ничем нельзя было поколебать эту могучую душу или затуманить этот ясный ум. Поймите всю глубину, всю мудрость такого ответа в устах невежественной девушки. Право, во всем мире не нашлось бы и шести людей, которые подумали бы хоть один раз, что слова, вырванные у человека путем страшных истязаний, далеко не всегда являются словами истины, а между тем эта неграмотная крестьяночка с безошибочной проницательностью указала на никем не замеченную трещину. Я предполагал, что путем пытки узнается истина, — все предполагали это; и когда явилась Жанна и произнесла эти простые, проникнутые здравым смыслом слова, то все вдруг словно озарилось светом. Так полуночная молния нежданно открывает перед нашим взором живописную долину, где серебряной лентой струятся потоки и сверкают крыши деревенских жилищ; а перед тем — царила беспросветная тьма. Маншон украдкой взглянул на меня, и на его лице была печать изумления; и на остальных лицах можно было прочесть то же самое. Подумайте сами — старики, глубоко образованные люди, они, казалось, могут кое-чему научиться у деревенской девы. Один из них пробормотал:
— Поистине, она — удивительное создание. Стоило ей возложить руку на общепризнанную истину, старую, как мир, и под ее прикосновением эта истина превратилась в пыль и прах. Откуда же у нее эта чудесная прозорливость?
Судьи столпились вместе и начали говорить вполголоса. По случайно долетавшим словам можно было догадаться, что Кошон и Луазлер настаивают на применении пытки, тогда как почти все остальные противятся этому.
Наконец Кошон нетерпеливо крикнул, чтобы Жанну отвели назад, в ее тюрьму. То была радостная для меня неожиданность. Я не надеялся, что епископ уступит.
Маншон, вернувшись домой вечером, сказал, что он знает, почему пытка не была применена. Было две причины. Во-первых, приходилось опасаться, что Жанна не переживет пытки, а это вовсе не понравилось бы англичанам; во-вторых, пытка была бесполезна, так как Жанна обещала отречься от всего, что она скажет под влиянием истязаний.
Кроме того, судьи были уверены, что даже пытка не заставит ее скрепить своею подписью признание.
Итак, весь Руан опять поднял Кошона на смех и три дня не переставал смеяться, говоря:
— Шесть раз свинья опоросилась и шесть раз напакостила.
А на стенах дворца появилось новое украшение: митрофорная свинья, несущая на плечах отвергнутый станок для пыток, и за ней — Луазлер, проливающий горькие слезы. Много наград было предложено за поимку неизвестных живописцев, но соискателей не было. Даже английская стража не хотела ничего видеть и предоставляла художникам полную свободу.
Гнев епископа достиг высшего предела. Он не мог примириться с мыслью, что от пытки надо отказаться. Ведь он лелеял это изобретение больше всего остального, и не хотелось ему с ним расстаться. И вот двенадцатого числа он созвал некоторых своих сообщников и снова начал предлагать пытку. Но это ему не удалось. На иных произвели сильное впечатление слова Жанны; другие боялись, что она не переживет истязаний; третьи были убеждены, что никакая пытка не заставит ее собственноручно скрепить признание. В совещании участвовали четырнадцать человек, считая и епископа. Из них одиннадцать подали голос против пытки и упорно оставались при своем мнении, несмотря на бешенство Кошона. Двое голосовали заодно с епископом, настаивая на необходимости пытки.
Это были: Луазлер и тот оратор, которому Жанна предложила «читать по своей книге», — Тома де Курсель, знаменитый законовед и мастер красноречия.
Долголетие научило меня милосердию, но не могу я быть милосердным, когда вспоминаю имена этих трех людей: Кошона, Курселя и Луазлера.