Страница 144 из 165
Ее обвинили в том, что она, вопреки предписаниям Бога и святых Его, возымела дерзость повелевать людьми и приняла звание главнокомандующего. Этим была затронута ее воинственная струна. Она с глубоким уважением относилась к духовенству, но таившийся в ней воин не мог относиться с большим уважением к вмешательству священника в дела войны; отвечая на это обвинение, она не снизошла до каких-либо разъяснений или оправданий, но высказалась спокойно и кратко, по-военному:
— Если я была главнокомандующим, так это для того, чтобы проучить англичан!
Все время на нее веяло дыханием смерти, но что ж из этого? Жанна любила видеть, как корчатся эти французы с сердцами англичан, и всякий раз, когда они подставляли ей уязвимое место, она не упускала случая вонзить свое жало. Подобные мелкие эпизоды действовали на нее освежающим образом. Дни ее были подобны безводной пустыне, а эти минуты заменяли оазисы.
Ее пребывание на войне, среди мужчин, дало возможность обвинить ее в нескромности. Она сказала:
— Когда можно было, я держала при себе женщину — в городах и во время стоянок. В открытом поле я ложилась спать, не снимая оружия.
То обстоятельство, что ей и ее родным король даровал дворянство, послужило основой нового обвинения: будто Жанна была побуждаема корыстными стремлениями. Она ответила, что не просила у короля этой милости. Тот сам назначил эту награду.
Кончился и третий суд. И опять-таки — никакого определенного решения.
Быть может, четвертый суд сумеет покорить эту, по-видимому, непобедимую девушку? И вот злокозненный епископ принимается разрабатывать план будущих действий.
Он назначил особое совещание, чтобы свести шестьдесят шесть статей к двенадцати лживым основоположениям, которые послужили бы опорой новой попытки. Это было исполнено. Несколько дней ушло на эту работу.
Между тем Кошон пошел однажды в темницу Жанны, в сопровождении Маншона и двух судей — Изамбара де ла Пьера и Мартина Ладвеню; ему хотелось узнать, нельзя ли попытаться уговорить Жанну, чтобы она подчинила сущность своего посланничества решению Воинствующей Церкви, — вернее говоря, той части Воинствующей Церкви, представителем которой был он сам со своими пособниками.
Жанна опять ответила решительным отказом. Изамбар де ла Пьер не был человеком бессердечным, и он почувствовал такое сострадание к этой бедной, затравленной девушке, что отважился на крайне смелый поступок: он спросил, согласна ли она предоставить свое дело суду Базельского собора, и добавил, что там духовенство делится на одинаковое число как ее сторонников, так и приверженцев англичан.
Жанна воскликнула, что она с радостью подчинится столь беспристрастному суду; но прежде чем Изамбар успел сказать еще хоть одно слово, Кошон свирепо обернулся к нему и крикнул:
— Именем дьявола, замолчи!
После того и Маншон, в свою очередь, сделал смелую попытку, хотя этим он подвергал большой опасности свою жизнь. Он спросил у Кошона, можно ли ему отметить в отчете, что Жанна согласилась подчиниться Базельскому собору.
— Нет! Совершенно незачем!
— Ах! — произнесла Жанна с укоризной, — вы записываете все, что говорит против меня, но не желаете отметить того, что послужило бы мне на пользу.
Грустный упрек. Он растрогал бы сердце зверя. Но Кошон был еще бездушнее.