Страница 129 из 165
Судьи видели, что у попа была какая-то задняя мысль, и они с кровожадным любопытством следили за этой игрой. Бедная Жанна была задумчива и рассеяна; вероятно, она утомилась. Ее жизнь висела на волоске, а она и не замечала этого. Минута была вполне благоприятная, и Бопэр потихоньку, крадучись подставил свою ловушку:
— Пребываешь ли ты в состоянии благодати?
О, среди судей были все-таки два или три честных человека; один из них был Жан Лефевр. Он вскочил с кресла и воскликнул:
— Это — страшный вопрос! Подсудимая не обязана отвечать!
Лицо Кошона почернело от злости, когда он увидел эту спасительную доску, брошенную утопавшей девочке, и он зарычал:
— Молчать! Садитесь на место! Подсудимая должна ответить на вопрос!
Не было надежды на спасение, не было выбора… Ибо каков бы ни был ее ответ — да или нет, — он ее погубил бы: ведь Священное Писание говорит, что человек не может знать этого. Подумайте, какое нужно иметь черствое сердце, чтобы, расставив эту роковую западню, гордиться своей работой и ликовать. Минута ожидания была для меня мучительна; казалось, прошел целый год. Все собрание заметно волновалось, и по преимуществу то было радостное волнение. Жанна обвела невинным, непотревоженным взором все эти жадные лица и затем скромно, смиренно изрекла тот бессмертный ответ, который смахнул ужасную сеть, словно легкую паутину:
— Если я не пребываю в состоянии благодати, то молю Господа сподобить меня; если же я пребываю, то молю Господа не отнимать ее у меня.
О, какое впечатление произвели ее слова! Вы никогда не увидите ничего подобного; не увидите за всю вашу жизнь. Сперва воцарилась гробовая тишина; люди изумленно переглядывались, а иные, устрашившись, осеняли себя крестным знамением. Я слышал, как Лефевр пробормотал:
— Придумать такой ответ не под силу человеческой мудрости. Откуда же снизошло столь дивное вдохновение на этого ребенка?
Вот Бопэр снова взялся за свою работу; но он, видимо, был удручен позором своей неудачи: неохотно и вяло исполнял он свое дело, которому уже не мог отдаться всем сердцем.
Он задал Жанне чуть не тысячу вопросов о ее детстве, о дубовом лесе, о феях, о детских играх и забавах под сенью нашего милого Arbre Fèe de Bourlemont. Проснулись потревоженные тени далекого прошлого, и голос Жанны оборвался; она немного всплакнула. Но по мере сил она сдерживала себя и на все отвечала.
В заключение священник снова коснулся вопроса о ее одежде. То был вопрос, который надо было все время держать на виду в погоне за жизнью этого невинного существа — надо было, чтоб он все время висел над ней, как угроза, в которой скрыта погибель.
— Хотела бы ты носить женское платье?
— О, еще бы! По выходе из тюрьмы, но не здесь.