Простаки за границей или Путь новых паломников (худ. Л. Насыров)

Глава XXXII. Едем домой. — Выродившаяся записная книжка. — Мальчишес­кий дневник. — Старая Испания. — Кадис. — Прекрасная Мадей­ра. — Восхитительные Бермудские острова. — Английское госте­приимство. — Наш первый несчастный случай. — Дома. — Аминь.

Мы снова в море, и нам предстоит долгое-долгое плавание: мимо всего Леванта, через все Средиземное море, потом через Атлантический океан, — это займет около месяца. Вполне понятно, что мы зажили тихой, мирной жизнью, решили стать людьми скромными и примерными, заправскими домоседами и недельки три-четыре не пускаться ни в какие странствия. Во всяком случае, не дальше чем от носа до кормы. Впрочем, это очень приятная перспектива, ибо мы устали и нам надо основательно отдохнуть.

Мы все обленились и утолили свою страсть к при­ключениям, о чем свидетельствует скудость моих запи­сей в эти дни (для меня это самый верный указатель). Как ни говори, а глупая это затея вести путевой днев­ник в море. Вот, полюбуйтесь:

Воскресенье. — В четыре склянки, по обыкнове­нию, заутреня. Вечером тоже служба. Никаких карт.

Понедельник. — Прекрасный день, но пролив­ной дождь. Скот, купленный в Александрии на убой, нужно бы прирезать — или уж откормить. Во впадинах на загривке у животных скапливается вода. А также по всей спине. К счастью, это не коровы, а не то вода, просочившись внутрь, испортила бы молоко. Бедняга орел[229], вывезенный из Сирии, примостился на перед­нем кабестане и выглядит мокрой курицей. У него, видно, нашлось бы что сказать о морских путешестви­ях, умей он говорить, и если бы слова его обратились в камень, их хватило бы, чтобы запрудить самую широкую реку.

Вторник. — Где-то неподалеку от острова Мальта. Остановки не будет. Холера. Погода штормовая. Мно­гие страдают морской болезнью и не показываются.

Среда. — Непогода все еще свирепствует. Бурей снесло с берега двух птиц, и они опустились на кораб­ле. Ястреба тоже снесло в море. Он кружил и кружил над нами — хотел сесть, но боялся людей. Однако он так устал, что в конце концов ему пришлось сесть, не то он бы погиб. Он снова и снова опускался на перед­ний марс, но ветер тут же срывал его. Наконец Гарри его поймал. Море полным-полно летающих рыб. Они поднимаются стаями по триста штук, пролетают две­сти—триста футов над гребнями волн, потом падают в воду и исчезают.

Четверг. — Бросили якорь в виду Алжира, Афри­ка. Красивый город, за ним красивые зеленые холмы. Простояли полдня и отплыли. Высадку не разрешили, хотя мы предъявили документы, что все здоровы. Здесь боятся египетской чумы и холеры.

Пятница. — Утром домино. Днем домино. Вече­ром прогулка по палубе. Потом шарады.

Суббота. — Утром домино. Днем домино. Вече­ром прогулка по палубе. Потом домино.

Воскресенье. — В четыре склянки заутреня. В во­семь склянок вечерня. Скука до полуночи. Потом домино.

Понедельник. — Утром домино. Днем домино. Вечером прогулка по палубе. Потом шарады и лекция доктора К. Домино.

Без числа. — Бросили якорь в виду живописного города Кальяри, Сардиния. Стояли до полуночи, но эти гнусные чужестранцы не разрешили съехать на берег. Они плохо пахнут, они не моются — им нужно бояться холеры.

Четверг. — Бросили якорь в виду красивого города Малага, Испания. Съехали на берег в капи­танской шлюпке... впрочем, не на берег, так как сойти нам не дали. Карантин. Приняли мою коррес­понденцию для газет — взяли ее щипцами, окунули в морскую воду, изрешетили дырками и окурили какой-то дрянью, пока она не запахла, как настоя­щий испанец. Навели справки, нельзя ли прорвать блокаду и побывать в Альгамбре, Гренада. Слишком рискованно — могут повесить. Среди дня снялись с якоря.

И так далее и тому подобное, все в том же духе несколько дней подряд. Наконец бросили якорь в виду Гибралтара, который кажется знакомым, почти родным.

Это напоминает мне дневник, который я однажды завел на Новый год, когда был еще мальчишкой — доверчивой и безответной жертвой тех неосуществи­мых планов самосовершенствования, которыми бла­гонамеренные старые девы и бабушки точно сетями уловляют в это время года неосторожных юнцов — ставят перед ними недостижимые цели, что неизбеж­но кончается крахом, и тем самым неминуемо осла­бляют в мальчишке волю, подрывают его веру в се­бя и уменьшают его шансы на успех в жизни. Вот, предлагаю вашему вниманию образчик из этого дневника:

Понедельник. — Встал, умылся, лег спать.

Вторник. — Встал, умылся, лег спать.

Среда. — Встал, умылся, лег спать.

Четверг. — Встал, умылся, лег спать.

Пятница. — Встал, умылся, лег спать.

Следующая пятница. — Встал, умылся, лег спать.

Пятница через две недели. — Встал, умылся, лег спать.

Через месяц. — Встал, умылся, лег спать.

На этом я и остановился, окончательно пав духом. Видно, слишком редки оказались в моей жизни не­обычайные события, чтобы стоило вести дневник. Однако я и сейчас с гордостью думаю о том, что даже в столь юном возрасте я, встав поутру, умы­вался. Этот дневник погубил меня. С тех пор у ме­ня уже никогда не хватало мужества завести дру­гой. Веру в свои силы по этой части я утратил раз и навсегда.

Нашему пароходу предстояло на целую неделю, а то и больше, задержаться в Гибралтаре, чтобы запа­стись углем на обратное плавание.

Оставаться на борту было бы очень скучно, и мы вчетвером вырвались из карантина и провели семь восхитительных дней в Севилье, Кордове, Кадисе да еще успели побродить по живописным сельским до­рогам Андалусии, этого сада Старой Испании. Наши впечатления от всего виденного за эту неделю слиш­ком разнообразны и многочисленны — их не уложить в короткую главу, а для длинной у меня нет места. Поэтому я умолчу о них.

Однажды утром в Кадисе, часу в одиннадцатом, мы сошли к завтраку. Нам сказали, что наш корабль уже часа три как стоит на якоре в гавани. Надо было поторапливаться: из-за карантина корабль не сможет долго нас дожидаться. Вскоре мы уже были на борту, и не прошло и часу, как белый город и прелестные берега Испании скрылись за волнами и пропали из глаз. Еще ни с одной страной мы не расставались так неохотно.