Страница 7 из 33
Глава 4. Родной уголок
Лёха не стал бросаться в крайности и мчаться в Аргентину. Нельзя надолго оставлять без присмотра свой дата‑центр: хоть сейчас уже и не девяностые, но дурных голов хватает. А надеяться на камеры наблюдения и договор с ЧОПом, если отлучишься надолго, — дело ненадёжное. В серверной каждая стойка — как живой организм: чуть недоглядишь — и вот уже температура ползёт вверх, а лог событий начинает сыпать тревожными алертами.
Но прежде чем думать о билетах и визах, нужно было сделать самое главное.
Он набрал номер отца. Тот ответил после третьего гудка, как всегда — будто только что отошёл от плиты или от телевизора, и теперь снова вернулся к жизни.
— Алё, Лёха? Чего стряслось? Опять серверы горят?
Лёха улыбнулся. В этом был весь отец: даже если мир рушится, он первым делом думает про работу.
— Серверы в порядке, — сказал Лёха, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пап, я… я Степана нашёл.
На том конце провода повисла тишина. Не долгая, не драматичная, а такая, какая бывает, когда человек просто не знает, что делать с новостью, которая одновременно и бьёт, и греет.
— Живой? — тихо спросил отец.
— Да. Живой. Я сам с ним говорил. По видеосвязи. Он сейчас в Аргентине, у него семья, свой небольшой бизнес.
Отец выдохнул, будто держал этот воздух в себе все эти годы.
— Ну вот… Значит, выжил. Значит, не пропал совсем.
Лёха сжал телефон крепче, чувствуя, как в горле становится горячо.
— Я ему про маму рассказал. Про то, как она… до последнего надеялась.
— Спасибо, сынок, — тихо сказал отец.
Они ещё немного поговорили — о пустяках, чтобы не разрыдаться от серьёзного. Отец ворчал про медленный интернет, Лёха смеялся и обещал прислать инструкцию, хотя знал, что отец её всё равно не прочитает. В конце отец сказал:
— Если поедешь к нему — бери отпуск. А если не поедешь — тоже нормально. Главное, что знаешь теперь: он есть. И он живой.
Когда Лёха положил трубку, в серверной будто стало тише, хотя вентиляторы гудели как обычно. Он посидел минуту, просто слушая этот ровный гул, и почувствовал, что груз, который он нёс с самого детства, чуть‑чуть полегчал.
К концу дня Лёха не сразу поехал домой. Вместо этого он заехал в небольшой магазин у кольцевой, взял пакет продуктов: хлеб, молоко, любимые отцом пряники, пачку чая и даже маленькую шоколадку — «просто так, к чаю». В багажнике внедорожника всё это выглядело немного нелепо, но Лёхе хотелось, чтобы это было не просто «закинул продукты», а как будто кусочек заботы, который можно потрогать руками.
Дорога до родительской пятиэтажки шла уже по нормальным улицам, без ям и промзон. Лёха даже чуть сбросил скорость, будто сам город просил: «Не торопись».
Отец открыл дверь, будто ждал. На нём был старый свитер, который Лёха помнил с детства, и в прихожей пахло жареной картошкой и чем‑то ещё — тем самым, что бывает только в родительском доме.
— А, Лёха, — сказал отец, будто это самое обычное дело и сын заезжает каждый день. — Заходи. Картошка ещё тёплая, если хочешь.
И Лёха захотел. Не ради картошки, а ради того, чтобы сесть на знакомый табурет, посмотреть, как отец наливает чай в старую чашку с отбитым краем, и послушать, как тот рассказывает про соседа, который опять что‑то сверлит, про домофон, который каждый раз ломается, про то, что интернет всё никак не станет быстрее.
Они сидели и говорили про старое: про деревню, про деда Степана и бабушку Аню, про то, как зимой в доме было холодно, но все всё равно собирались в одной комнате и грелись друг о друга. Отец не спрашивал про Стёпку больше: видимо, ему хватило того, что Лёха уже рассказал. И в этой тишине, в этих простых словах было столько тепла, что оно смывало весь цифровой шум, все тревоги, все «алертные» мысли, которые целый день стучали в висках.
А потом отец как бы между делом, помешивая ложечкой сахар, вдруг сказал:
— Вот смотрю я, все твои друзья детства уже давно семейными стали, а ты вроде как уже не «вьюноша бледный со взором горящим», а до сих пор бобылём ходишь.
Лёха не стал спорить с отцом, только пожал плечами и откусил пряник, который тут же раскрошился на мелкие крошки. В памяти всплыли студенческие годы, когда он, ещё учась на первом курсе, стал понемногу зарабатывать. Настройка домашних ПК, переустановка операционки, инсталляция ПО. И даже небольшие ремонты компьютеров, если это было посильно Алексею. Он не брался за всё подряд, а только за то, в чём был абсолютно уверен, но делал всё от души и на совесть. Сначала знакомые, потом знакомые знакомых, так и подбиралась клиентура, и уже к концу второго курса Лёха разъезжал по городу на почти новой «двенашке» и решил начать самостоятельную жизнь, съехав от родителей на съёмную квартиру.
Тогда‑то и состоялось знакомство с Любой на студенческой вечеринке. Застолье в общаге, танцы‑шманцы‑обжиманцы, и Лёшка «поплыл». Утро встретили уже в Лёхиной съёмной квартире. А где‑то через неделю Люба уже перебралась к нему на ПМЖ. Сокурсники Алексея недоумевали, ведь обычно с ней дальше разовых встреч не доходило. Все, но почему‑то кроме Алексея, знали, что на «этой б… пробу негде ставить», и даже за глаза напевали на свой лад когда‑то известную песенку: «В Любочке под юбочкой… побывали все…» и под припев «Либен, либен» делали характерные жесты из лыжного спорта. Но наивный Лёша уже ходил в «розовых очках» и не обращал внимания на такие подколки, и вскоре вместе с Любой подали заявление в ЗАГС. Свадьбу Лёха решил не играть, хотя Любочка очень настаивала. Мама Алексея тяжело болела и не выходила из больниц. Какое тут может быть торжество?
Как обычно, после занятий по вечерам Алексей продолжал свои «шабашки», сообщая Любе, как заботливый муж, мол, к ужину не жди, кушай без меня, вернусь поздно. До росписи оставались считаные дни, и дополнительные деньги не помешали бы. В какой‑то день он, отказавшись от очередного заказа (там своими силами ремонт был невозможен), вернулся рано и наткнулся на пикантную картину. Его невеста Любочка в одной только простыне и с испуганными глазами сидела на краю кровати и что‑то невнятно бормотала, а из ванной комнаты доносился шорох — там кто‑то спешно одевался. Преодолев секундный шок, Алексей взял себя в руки и, спокойно разглядывая вышедшего из ванной, со слов Любы «заскочившего на пару минут двоюродного брата», дал полчаса на сборы Любочкиного «приданного» и, показав на входную дверь, сквозь зубы сказал: «Убирайтесь!» Ни о какой росписи теперь речи уже не было.
А через пару дней был «разговор» с несостоявшимся тестем. Тот заявился к нему уже на ночь глядя и изрядно подшофе. Начал он с ходу про недостойный поступок порядочного мужчины, мол, «поматросил и бросил», пытаясь ударить Алексея и при этом постоянно использовал словосочетания «мужское достоинство», и «за такие дела придётся ответить». И Лёха ответил. Ответил, как учил его старший брат, — ногой по «достоинству» оппонента, и все вопросы сразу были исчерпаны.
— Да, — тихо сказал отец. — Помню я тот случай. Ты тогда долго сам не свой ходил.
— Мы с тобой тогда решили маме ничего не говорить, — вздохнул Лёшка. — Ей и без того тяжело было.
— И что, с тех пор ни с кем и не сошёлся? — осторожно спросил отец, будто боялся задеть.
Лёха отмахнулся:
— Да не то чтобы… Просто после такого как‑то не хочется спешить. Лучше уж бобылём, чем потом выяснять, кто там «заскочил на пару минут».
Отец помолчал, потом тихо рассмеялся — не зло, а с какой‑то усталой теплотой.
— Знаешь, Лёш, жизнь она… она не по учебнику. Бывает, обожжёшься, а потом годами боишься огонь зажигать. Но без огня и чайник не вскипятишь.