Страница 30 из 34
Между тишиной и ....
Следующие две недели прошли под знаком «возвращения к корням». Мы договорились: никаких ноутбуков на кухне, никаких рабочих звонков после девяти вечера. Мы заново учились простым вещам — вместе готовить завтраки, обсуждать новости, которые не касались наших банковских счетов, и просто молчать, не чувствуя необходимости заполнять пустоту словами.
Максим начал проявлять инициативу там, где раньше стоял стеной. Он перестал пытаться «оптимизировать» мое время в студии и начал заезжать за мной просто чтобы покататься по вечернему городу. В такие моменты мы напоминали двух подростков, которые сбежали от всего мира в старый, видавший виды седан, оставляя пентхаус и статус далеко позади.
Однажды в пятницу вечером, когда мы сидели в тихом парке на окраине, он вдруг спросил:
— Ева, помнишь, когда мы только познакомились, ты сказала, что я — человек, который привык всё контролировать?
Я кивнула, наблюдая за тем, как фонарь отражается в его глазах.
— Помню. Ты тогда очень обиделся.
— Я не обиделся, я был в ярости, потому что ты попала в точку, — он усмехнулся, глядя на свои ладони. — Но сейчас… знаешь, я поймал себя на мысли, что мне больше не нужен контроль. Мне нужно только одно — уверенность в том, что ты будешь рядом, что бы ни случилось.
Мое сердце пропустило удар. Его голос звучал так просто и искренне, без всякой привычной для него деловой хватки. В этом парке, среди осенних листьев и приглушенного городского шума, я поняла: мы переросли тот этап, где мы были лишь «партнерами по несчастью» или «любовниками на время». Мы стали друг для друга чем-то фундаментальным.
— Я здесь, — ответила я, кладя свою ладонь в его. — Я никуда не собираюсь.
Он переплел свои пальцы с моими и долго молчал, словно собираясь с духом для чего-то важного.
— Я тут заезжал к юристу, чтобы уладить пару дел по нашему общему «будущему». И знаешь, я поймал себя на мысли, что мне тошно подписывать все эти бумаги в одиночку. Я хочу, чтобы наше «мы» было закреплено не только в моих мыслях, но и в реальности.
Я затаила дыхание. Мы приближались к этому моменту постепенно, проходя через все страхи и сомнения, и теперь казалось, что почва под ногами стала абсолютно твердой.
— Ты хочешь сказать… — начала я, но он мягко перебил меня.
— Я хочу сказать, что я больше не вижу смысла в ожидании «идеального момента». Потому что идеальные моменты мы создаем сами.
Он не встал на одно колено, вокруг нас не было оркестров или толпы зевак. Это был очень личный, почти интимный момент, принадлежащий только нам двоим. Он просто посмотрел на меня так, будто я была единственной истиной в этом хаотичном мире.
— Ева, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Не потому что так принято, а потому что я не могу представить ни одного дня своей жизни, который бы не начинался с твоего лица. Ты согласна?
Вокруг нас продолжал шуметь город, люди проходили мимо, не замечая, как прямо сейчас меняются две судьбы. Я смотрела на него — на человека, которого я когда-то считала своим врагом, а теперь знала лучше, чем саму себя.
— Да, — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы — не от грусти, а от абсолютного облегчения. — Да, Максим. Я согласна.
Он притянул меня к себе, и в этом объятии было всё: и пройденный нами путь, и те искры, что когда-то разожгли страсть, и та тихая, надежная любовь, которую мы выстроили по кирпичику в нашем общем доме.
Когда мы вернулись в пентхаус, всё вокруг казалось другим. Воздух был насыщен предвкушением, а привычные стены квартиры вдруг стали восприниматься как пространство, где начинается наша общая история длиной в жизнь.
— Мы не будем делать из этого шоу, — сказал Максим, едва мы переступили порог. Он снял пиджак и бросил его на кресло — впервые за всё время я видела, что он небрежен. В его глазах сияло мальчишеское облегчение. — Никаких приглашенных светских обозревателей, никаких «списков гостей», которые надо составлять ради деловых связей.
Я подошла к нему и коснулась его груди, чувствуя, как под рубашкой ровно и сильно бьется сердце.
— И что, никакой свадьбы на двести человек с тортом в три этажа?
— Если ты хочешь — будет хоть десять этажей, — засмеялся он, обнимая меня за талию. — Но я хочу, чтобы это было про нас. Чтобы мы могли дышать в этот день, а не работать на камеру.
Мы провели полночи на кухне, рисуя на салфетках наш «анти-план» свадьбы. Это было странное занятие: выбирать не самое дорогое и статусное, а самое уютное и настоящее.
— Нам нужно место, где нам будет хорошо, — рассуждал Максим. — Может быть, тот домик у озера, куда мы ездили в начале месяца? Там тихо, и никто не спросит, почему на невесте не туфли от кутюр, а удобные лоферы.
— Ты становишься опасным романтиком, — улыбнулась я, подписывая на салфетке «Никаких приглашений с золотым тиснением».
Но, несмотря на наш «анти-план», реальность начала просачиваться в наш кокон. На следующее утро мой телефон начал разрываться. Кто-то прознал о нашей помолвке — возможно, кто-то из деловых партнеров видел нас в парке, или секретари Максима начали перекраивать его график.
— Нас уже «женят» в прессе, — заметила я, глядя на экран телефона, где красовались заголовки о «самой закрытой свадьбе года».
Максим подошел сзади, обнял меня за плечи и посмотрел в экран.
— Пусть пишут что хотят. Главное, что они не знают, где мы будем на самом деле.
Однако я чувствовала, как внутри него просыпается тот самый «магнат», который привык всё контролировать. Он начал звонить в службы безопасности, проверять списки подрядчиков, искать способы скрыть наше местоположение.
— Макс, — я развернула его к себе. — Ты обещал, что это будет наше. Если ты сейчас начнешь «охранять» свадьбу как военный объект, мы превратим наш праздник в операцию по спасению рядового Райана.
Он замер, выдохнул и прикрыл глаза.
— Прости. Старые привычки. Мне кажется, что если я не возьму всё в свои руки, кто-то обязательно испортит этот день.
— Никто его не испортит, кроме нас самих, если мы забудем, зачем мы это делаем, — я взяла его за руку. — Давай доверимся друг другу, а не охранным агентствам. Мы справимся.
Мы были на пороге главного события нашей жизни, и я вдруг поняла: самая большая сложность будет не в том, чтобы организовать торжество, а в том, чтобы сохранить ту искренность, которую мы обрели, когда перестали быть «сильными и независимыми» и позволили себе быть просто счастливыми.