Страница 4 из 81
— Не надо, комса… Давай лучше просто поговорим. О чем-нибудь.
Он достал из-под подушки маленькую потрепанную записную книжку и протянул ее мне:
— Ты сидел у нас на агитпропе — тебе это и полистать.
— Полистаю, — ответил я, — а ты полистай мои книжечки, я завтра принесу их тебе.
Он снова улыбнулся, и что-то давнее юношеское показалось в сухом лице его, прорезанном резкими морщинами.
— Был у меня хороший друг, — медленно прочитал он строчки полюбившихся ему стихов, — куда уж лучше быть. Но все, бывало, недосуг нам с ним поговорить. То уезжает он, то я, что сделаешь — война… где настоящие друзья — там дружба не видна.
Я, верно, не уследил за лицом, потому что Сергей положил свою сухую, горячую руку на мою ладонь:
— Ничего, браток, ничего… Ты это брось… Плакать надо, если не успел сделать того, что задумал. А мы все-таки кое-что успели.
Он вздохнул, внимательно, как-то по-особому глянул на меня и глухо сказал:
— Писать врачи запрещают, а мне кое-что важное надо бы написать руководству.
— Как там, в Пекине-то? — спросил я. — Достается?
— Там плохо, — ответил он. — Там очень плохо, Петр.
Это были годы, когда в Пекине все еще клялись нам в вечной дружбе, когда мы, лишая себя самого необходимого, помогали братскому китайскому народу…
— Там поднимается самое страшное и ненавистное нам, — тихо продолжал Сергей. — Там начинают играть на струнах национализма, а это — антикоммунизм.
…Вошедшая сестра укоризненно покачала головой:
— Больному надо отдыхать. О делах будете говорить потом…
Выйдя от Антонова, я спросил старого профессора:
— Когда операция?
— Завтра.
— Надежда есть?
Хирург ответил хмуро:
— Мы не волшебники. Будем стараться сделать все, что можно… Сжег он себя… Все ваше поколение себя жжет — нельзя же так, право слово.
— Только так и можно, — ответил я.
Дома открыл записную книжку Сергея, и строчки расплывались у меня перед глазами, двоились и делались похожими на детские, давние, когда дивились мы увеличительному стеклу, разглядывая через него страницы потрепанных библиотечных книг.
…«Дзержинский», «Художник Пэн», «22 июня», «Вес булыжника», «Буденный в Гомеле» — эти краткие записи говорили мне о многом. И я решил написать книгу о моем друге, и не думал я тогда, как назвать эту книгу — повестью ли, записками или рассказами, — просто у меня была потребность рассказать о Сергее Антонове. И я это начал делать в тот долгий день и еще более долгую ночь, гадая и надеясь, что хирурги все же сделают чудо, и мне очень хотелось назавтра прийти к Сергею и почитать ему хоть несколько страничек, и поэтому я очень торопился, и молодость наша стояла у меня перед глазами, и юный чубатый наш Серега, и я гнал от себя другое видение — я не мог примириться с тем Сергеем, которого только что видел, и очень мне хотелось, чтобы с п р а в е д л и в о с т ь восторжествовала и чтобы он, наш комсомольский вожак, остался с нами — как угодно, но чтобы обязательно остался, потому что такие люди, как Сергей Антонов, нужны и нам, и детям нашим, и внукам.
Утром я сложил листки, исписанные за ночь, спрятал их в портфель и набрал номер телефона госпиталя.
— Идет операция, — ответили мне, — ничего еще неизвестно. Приезжайте к двум часам — тогда можно будет ответить более или менее определенно…