Страница 8 из 68
Она улыбнулась, чересчур довольная собой, словно моё раздражение было её личной победой:
— Отлично. Значит, у тебя ещё осталось достаточно сил, чтобы попытаться не быть грубым, — ответила она, перенося вес тела в дверном проёме. — А это значит, что я могу сообщить тебе новость.
— Нет, — сухо произнёс я, чувствуя, как голова уже начинает раскалываться.
— Ты даже не знаешь, что за новость.
— Раз ты так улыбаешься, она точно плохая.
— Не плохая, — настояла она. — Может, самую малость… неудобная.
Я полностью повернулся к ней, потянувшись за сложенным бельём на краю стола, лишь бы занять руки хоть чем-то, кроме растирания висков.
— Мы закрыты.
— Были закрыты.
— Нет.
— Да.
— Мина.
— Октавиус.
Я уставился на неё, а она смотрела в ответ, совершенно невозмутимая. Это был привычный ритуал — мы проделывали его достаточно часто, чтобы у него выработался свой ритм, и она наслаждалась им куда больше, чем я.
— Это всего одна крошечная запись в последнюю минуту, — произнесла она наконец, опуская полотенца на скамью так, словно принесла этим пользу. — Она зашла спросить, нет ли шанса, что ты примешь её сегодня вечером. Я, естественно, сказала «нет», потому что я вообще-то забочусь о сохранении тех жалких остатков твоей личности, что ещё живы. К тому же сегодня наша с Сандрой шестимесячная годовщина, и она, судя по всему, запланировала сюрприз, что, как ты знаешь, внушает глубокие опасения с учётом её прошлых выходок.
— Мина, — перебил я, и мой голос стал достаточно резким, чтобы пресечь неизбежный словесный поток. — Ближе к делу.
— Ладно, ладно, — фыркнула она, закатывая глаза. — Не затягивай щупальца в узлы.
— Они вовсе не…
— Мне стало её жаль, — продолжала она поверх моих слов, словно я и вовсе ничего не говорил. — Потому что когда я сказала, что мы закрыты, она выглядела такой грустной и разочарованной, будто была готова развернуться и извиниться за то, что вообще существует, и теперь я чувствую себя виноватой, что выставила её. Вот я и сказала, что спрошу, и… ну, вот мы здесь.
Я сложил простыни с куда большим остервенением, чем требовалось; накрахмаленная ткань звучно хлопнула в моих руках.
— Твоё чувство вины — не моя чрезвычайная ситуация, — сухо отозвался я. — Если только ты не пытаешься избежать того кошмарного сюрприза, что состряпала Сандра, оставшись здесь допоздна, пока он окончательно не станет несъедобным.
— Вовсе нет, — ответила Мина чуть быстрее, чем следовало. — Ладно, ну… может, самую малость. Ты же знаешь, как отвратительно она готовит, — призналась она совершенно без стыда. — Но дело не в этом. Клиентка, которая зашла, — новенькая в городе, и мне не хотелось бы, чтобы она почувствовала себя здесь лишней.
Я слишком хорошо знал свою секретаршу, чтобы упустить то, о чём она умалчивала. У Мины была слабость к людям, особенно к тем, кто выглядел так, будто ещё не прижился здесь. Но это не отменяло того, что она попутно, весьма удобно для себя, избегала кулинарной катастрофы, ожидавшей её дома. И всё же ничто из этого не отменяло факта, что я был истощён, а моё тело уже зудело от желания очиститься, пока перегруз не превратил меня в нечто куда менее дееспособное, чем я чувствовал себя сейчас. Если люди считали меня мудаком сейчас, они и понятия не имели, насколько всё могло стать хуже, задержи я эмоции клиентов внутри себя слишком надолго.
Я прошёл мимо неё в коридор, уже покончив с этим разговором и приняв решение:
— Тогда пусть запишется на завтра.
— Она выглядит так, будто ей это очень нужно именно сегодня, — сказала Мина, без колебаний пристроившись за мной следом. — А ещё она хорошенькая.
Я остановился и медленно повернул голову в её сторону с совершенно бесстрастным лицом:
— Я урежу тебе зарплату. — Будто смазливое личико могло каким-то образом перевесить мою потребность перезагрузиться и вернуться к тому спокойному, дееспособному оборотню-осьминогу, которым я обычно был… ну, по крайней мере, большую часть времени.
— Ой, перестань. Хотя бы просто познакомься с ней, а потом сам скажи ей перенести запись.
Мина знала меня слишком хорошо. Она знала, что, несмотря на моё вечно кислое настроение, у меня не хватало духу отказать нуждающемуся в помощи человеку, если тот стоял прямо передо мной. Собственно, это и было одной из главных причин, почему я её нанял: чтобы она играла роль злодея, когда я сам не мог себя заставить. К несчастью, сегодня вечером она решила не применять этот полезный навык. И по мере того как моё терпение истончалось с каждой секундой, становилось ясно, что этот разговор не закончится, пока я не уступлю.
— Ладно, — бросил я наконец, развернувшись и зашагав к приёмной.
Зона ожидания находилась сразу за стойкой администратора и почему-то выглядела ещё более захламлённой декором Мины, чем утром, напрочь разрушая тот покой, который я старался поддерживать. И всё же сильнее всего выделялась женщина, одеревенело сидевшая на диване, — я мог лишь предположить, что это и была новая жительница Бухты полумесяца. Я мало что слышал, но знал достаточно, чтобы с первого взгляда распознать незнакомое лицо.
Она встала в то же мгновение, как заметила меня — чересчур поспешно, сотканная из одной лишь нервной энергии и неуверенных движений, едва не запутавшись в собственном пальто, пока поднималась на ноги. И что-то в моей груди неожиданно кольнуло интересом прежде, чем я успел это пресечь.
Слово «хорошенькая» казалось слишком слабым упрощением со стороны Мины — у неё вообще была привычка преувеличивать, но в этот раз её слова и близко не отдавали девушке должного. Она была великолепна.
Волнистые золотисто-каштановые волосы обрамляли её лицо, уже выбиваясь из любой причёски, которой она пыталась их усмирить; мягкие пряди ловили свет, падая на плечи. Её глаза были бледно-зелёными и выразительными, отражая те самые эмоции, что я уже улавливал, а по переносице и щекам рассыпались веснушки — неброские, но вполне различимые в мягком сиянии ламп.