Страница 53 из 558
— Какие шуточки, Володя, — сказал он тихо и опасливо оглянулся по сторонам. Полное щекастое лицо лирика стало напряженным. — Я же тебе предлагал в Союз вступать? Предлагал, и не единожды. А ты мою товарищескую руку оттолкнул, тонуть, значит, решился. Ну и хрен с тобой, пусть тебе будет хуже. Ты зря к происходящему легко так относишься. Ты мне поверь, я при жизни в Союзе нагляделся на разные интриги. Особенно в последние годы. Ты вот мне скажи, какая разница, в каком человек Союзе находится и куда именно членские взносы платит? Что он, лучше писать станет? Или мысли у него иные появятся? Скажешь, нет — и ошибешься, Володенька, там из-за принадлежности к Союзу порой такое закатывали. Сам знаешь, что последнее время творилось! Тут тебе демократический союз, а через дорогу литературные антисемиты заседают, а еще через квартал сидят разночинцы из московского общества литераторов... Цесельчук, Игорь Чубайс... правда, фуршеты у них хорошие были. Казалось бы, хрен с вами, поделились и сидите, творите нетленки, след свой в Вечности оставляйте. А вот черта лысого! Всем на заповеди наплевать, супротивника побольнее кусить хочется. А ради чего? Ну считаешь ты, что прав, так доказывай, доказывай свою правоту — книжки пиши такие, чтобы у людей дыхание захватывало. Но — не могут! И я, честно признаюсь, тоже не могу. Ты думаешь, я, когда свои авторские экземпляры листал, не видел, что все там серо и обыденно? Видел, Владимир Алексеевич, все я видел, но ведь хотелось! Уважения хотелось, авторитета... Тебе хорошо, ты исподнего не видел, знал кое-что, конечно, но к самым тайнам тебя не подпускали. А я доверенным был!
Спирин безнадежно махнул рукой и замолк.
Лютиков тоже молчал, подавленный неожиданным откровением собрата по перу. С этой стороны он Спирина видел впервые.
— Смотри сам, — неожиданно сказал Спирин. — Мне что? Отказался ты в членах ходить, значит, отказался. Только ведь в групповщинке и положительное есть. Тусовка за своего всегда заступится, любому чужаку пасть порвет. Неделя у тебя сроку есть, до учредительного собрания. Знаешь, как литературное движение будет называться?«Поэты — за Армагеддон!» Это не я придумал, это свыше наказали.
Ты просто не въезжаешь. После объединительного съезда за тебя не так еще возьмутся. Это все цветики, Володя, ягодки будут впереди. Думаешь, тебе кто-нибудь позволит в кустах отсиживаться, когда народ на Инферно пойдет? Тебя раньше затопчут! Был тут один, статеечки пописывает, рожа пастуха, а речь интеллигента. Все допытывался, как ты к Союзу относишься, то, се... А я ведь вижу, что крови жаждет мужик. И фамилия у него соответствующая — Искариотский...
— Так это он и есть, — тоскливо усмехнулся Лютиков.
— Да ну? — брови собрата по перу полезли на лоб. — Вот это я понимаю — нарвался! От души... Слушай, между нами, это не твое? — Иван Спирин наморщил лоб и секундно задумался:
Целуя крест, Иуда сладко пел:
Христос распят, но живо его дело.
А кошелек за пазухой вспотел,
И сребреники тайно грели тело,
Рыжебородый — гнусная примета!
Его бы, не учителя, — на крест!
Все проверял, на месте ли монеты.
И опасался — как бы не воскрес...
{29}
Твое, Владимир Алексеевич?
Лютиков, помедлив, кивнул.
— Тогда понятно, чем ты его так зацепил. Эго, я тебе скажу, — нажить врага! Это, мой дорогой, такой враг, что выше крыши! Он ведь не успокоится, пока тебя не закопает!
— Откуда ему это известно? — запечалился Лютиков. — Я ведь эти строчки никому не показывал, даже в редакции не отравлял!
Спирин покровительственно засмеялся.
— Да ты, братец, и впрямь ничего не понимаешь? А откуда в свое время Иосиф Виссарионович знал, что у Осипа Мандельштама в столе стихотворение про кремлевского горца лежит? Тот тоже — ни слухом, ни духом, а опомниться не успел, как в Воронеж сослан был, а оттуда еще дальше — на самый крайний Восток. Так то, хоть и великий, но вождь земной был, а туг — Бог! Понимать надо!
Он покровительственно похлопал Лютикова по плечу.
— Подумай, Володя, время еще есть.
— Ч-черт! — сказал Лютиков. — Ты меня так обхаживаешь, словно это не союз, а адвокатура.
Глава двадцать вторая
Бежать надо было, бежать!
Только вот куда?
— Лютик, ты псих, — сказала Муза Нинель и для наглядности даже покрутила пальцем у виска. — То ты от помощи Кердьегора отказываешься, хотя этот Бес тебе только хорошего хотел, а теперь сам собираешься кинуться куда глаза глядят. Чего ты всполошился? Вступай в этот самый Союз и пиши свои стихи, как раньше их писал. Твой знакомый ведь прав — тусовка своего на растерзание не отдает, если что, они его сами растерзают, и клочков не останется!
Нет, с Музой Нинель соскучиться было невозможно. Недели не прошло, как она своего подопечного и возлюбленного от опрометчивых шагов предостерегала. И вот — нате вам! Сама теперь уговаривает к Спирину на поклон идти. Где логика?
Муза Нинель усмехнулась.
— Ты же не Голдберг с Аренштадтом, это они где угодно неплохо устроятся и устроились уже. А ты ведь у меня тихоня, слова в свою защиту не скажешь. Значит, надо чтобы тебя защищали. Этот твой Спирин все правильно говорит, он небесную жизнь понял, когда только ты ее поймешь...
Лютиков и сам себя по понимал. Все было почти как при жизни. Только при жизни Лютиков в Союз писателей рвался, а здесь вся душа его восставала, как организм у пьяницы, пытающеюся утром опохмелиться.
Вы ушли, как говорится,
в мир иной
Пустота. Летите,
в звезды
врезываясь..
{30}
Романтик вы, Владимир Владимирович!