Страница 50 из 558
— Я тебя, Вован, не пойму, — возмущенно пожимал плечами Спирин. — Ты откровенно людям скажи — за белых ты или за красных? Или отсидеться думаешь? Ты четко свою позицию обнародуй, чтобы неясностей не осталось. Вон Эдичка, тот прямо, без обиняков, свою позицию обозначил. Правильная у него позиция, истинного литератора. А ты все жмешься, как девственница на вечеринке. Ты меня будешь поддерживать или этого козла?
Я ведь, Володенька, пока еще молчу, я тебя покрываю. Меня на днях архангел Михаил спрашивает: а как Лютиков, какую позицию он занял. Я ведь запросто ему мог открыть глаза на твое подлое поведение. Но не стал ведь я этого делать, не стал, а? Я ему говорю, все нормально, Михаил Саваофович, правильную позицию Лютиков занял, какую же позицию ему еще занимать. Вы не волнуйтесь, мы же друг друга по прежней, так сказать, жизни знаем...
А ты юлишь, изворачиваешься, словно деньги занял, а отдавать не хочешь.
Лютиков только вздыхал.
А что еще делать человеку, которого в соответствии с представлениями некоторых забытых советских руководителей объявляют общественным животным и сгоняют в стадо? И хочется сопротивляться, и страшно — а ну как это не понравится тем, кто наверху? С Иваном Спириным Лютиков еще готов был спорить, но вот спорить с теми, кто наверху... Очень нравилась Лютикову его загробная жизнь, чтобы из-за мелких интриг деловаров от искусства с нею расставаться. Сильных духом на свете не так уж и много, даже на Земле их были единицы, а остальные только приписывались к ним многочисленными нулями, когда это становилось выгодным. В свое время сажали и высылали из страны десятка два диссидентов, боровшихся с общественными порядками, которые им не нравились. Остальные жили вполне благополучно и сытно. Только когда оказалось, что возмущаться и негодовать можно открыто, тут-то и кинулся из всех щелей скрытый до того дня диссидент и стал всех убеждать, что если он по своим масштабам ну никак не меньшая величина, чем Сахаров или Солженицын, а уж как он в глубине души своей возмущался действиями власти, и как тайно сопротивлялся этим действиям, впору было поэмы писать. «Да, — говорили некоторые. — Давали Сталинские и Государственные премии и именно за то, что я в своем творчестве никогда не кривил душой. Но книги мои не надо читать прямо, надо в них читать между строк». Как Лютиков ни пробовал их читать между строк, все равно у него ничего не выходило.
Повсеместно,
Где скрещены трассы свинца,
Где труда бескорыстного невпроворот,
Сквозь века
на века,
навсегда,
до конца:
Коммунисты, вперед!
Коммунисты, вперед! —
написал в свое время московский поэт Александр Межиров, воевавший под Ленинградом. Ну не мог он притворяться, когда писал эти свои стихи, физически и духовно не мог. И в благословенную Америку он уехал впоследствии, чтобы оказаться на переднем крае борьбы с проклятым империализмом. Да так, наверное, этой борьбой увлекся, что даже забыл вернуться. Ему простительно, он старенький стал, хоть в конце жизни захотелось по-человечески пожить, да и войну прошел не в генеральских чинах, нюхал портянки в блиндаже и пороховую гарь на поле боя. И после войны особого достатка не увидел. Ведь обещали хорошую жизнь не им, потомкам тех, кто делал революцию, а внукам их внуков, да и то в отдаленной перспективе. Он уехал, а коммунисты, которым он посвятил проникновенные строки, остались. И когда надо было идти вперед, все почему-то переглядываться стали, искать среди себя смелых. И не нашли. Такие дела. Потом, в начале девяностых, даже модно стало в партию вступать и правильные слова про партбилет говорить, чтобы на следующий день пригласить журналистов на сожжение этого самого партбилета. Противно! Лютиков в конце жизни радовался, что Бог его от вступления в партию всю жизнь берег с самой армии, и уберег-таки. И не из-за того, что Лютиков с ней особые разногласия имел. Просто самому Лютикову светлая жизнь не особо нравилась, а при жизни диссидентом стать он боялся, психушки его пугали, а при упоминании о тюрьме он вообще заикаться начинал. Но когда в эти самые диссиденты вся творческая интеллигенция кинулась, ему к мученикам идеи примазываться было стыдно — что ж раньше-то молчал? Вот и теперь в Раю он побаивался — внутреннее сопротивление в нем жило, а наружу ему выплеснуться Лютиков не давал.
— Лютик, ты только с ними не грызись, — печально сказала Муза. — Ты же не волк-одиночка, чтобы с этой кодлой справиться. Их же на самом верху поддерживают, сам понимаешь, стая любого порвет. Плюнь, Лютик, живи спокойно.
А не получалось.
Попробуй жить спокойно, когда у тебя на глазах остервенелая стая хороших людей рвет!
А Ваня Спирин к цели шел напрямик, не особо скрывал, что хочется ему хотя бы после смерти поруководить. При жизни им руководили и помыкали, потому как членом он был, даже двойным членом — в одном кармане у него партбилет лежал, а в другом — удостоверение Союза писателей. Поэтому дисциплину Иван Спирин понимал правильно, поэтому райский разноброд и имеющиеся там идейно-идеологические вывихи и шатания ему не нравились.
Иван Спирин сам был ясным и понятным, как аптечная пробирка, потому он и ясности от Лютикова добивался.
— Ты, Вован, меня правильно пойми. Вот ты переживаешь, что на тебя ополчились, баба какая-то тебя во всех смертных грехах обвиняет. А защитить тебя некому, понимаешь? Потому как беззащитен ты, нет за тобой единомышленников, которые могли бы эту бабу вместе с ее защитниками так шугануть, чтобы они долго себя искали, да так и не нашли. Или, скажем, критик на тебя какой ополчился... Ты ведь, Вован, пойми, а ля гер ком а ля гер, одна тусовка тебя хвалит, другая ругает. И дело не в том — нравишься ты или не нравишься кому-то. Они тебя не читали и сроду читать не станут, полистают на досуге, выдернут пару абзацев, что мысли их подтверждают — и готово: одна тусовка в тебе новою Кастанеду видит, другая даже совсем наоборот — распять тебя норовит, а в крайнем случае мечтает на костер послать. Диалектика, дружочек, тут и спорить не о чем.
Хочешь крепкие тылы иметь, к нам примыкай. Мы своих в обиду не даем, если они от генеральной линии, конечно, не отходят.
— Да какая генеральная линия может быть в Раю? — не выдержал Лютиков. — Слава Богу, не в России семидесятых живем! Ты оглядись, Ваня, разуй глаза!
Спирин пренебрежительно глянул на товарища.