Страница 4 из 558
Они пронеслись мимо пышного облака, на котором сидело, свесив босые ноги вниз, несколько десятков человек. Они о чем-то спорили, что-то показывали друг другу на покинутой ими поверхности Земли. Лютиков разглядел их не особо хорошо, но ему показалось, что среди собравшихся на облаке душ было много известных политиков, в последние годы давших дуба, а то и безвременно опочивших. Правда, ему показалось, что кроме них на облаке еще и были души откинувшихся и даже две или три души из тех, кто на земле отмотал свой срок или даже отбросил копыта.
Покровительница его уже отдалилась на довольно большое расстояние.
— Послушайте, — крикнул ей вслед Лютиков. — Куда бы так торопитесь? Не на пожар ведь, вечность впереди!
Муза своего стремительного хода не сбавляла, поэтому и Лютикову пришлось наддать. Скорость была уже приличная, будь Лютиков жив, ветер бы в его ушах свистел.
Впереди сияли странные серебристые облака, немного похожие на летающие тарелочки, какими их рисуют обычно в бульварных журнальчиках. Лютиков на всякий случай притормозил. Но скорость была приличной, и они с неожиданной провожатой врезались в эти облака. На мгновение Лютикова ослепило, он прикрыл глаза, про себя нещадно ругая подставившую его Музу.
Открыв глаза, он с облегчением обнаружил, что вокруг по-прежнему простирается синева и откуда-то сбоку жарко светит солнце. Только вот внизу была твердь, совершенно не похожая на привычную для покойного поэта землю.
Тут бы и дурак понял, что Лютиков прибыл на конечный пункт.
Чуть в стороне стояло непонятное сооружение, к которому с двух сторон вились длинные очереди.
Уже приземлившаяся Муза подбежала к Лютикову, рывком притянула его вниз. Личико у нее было премиленькое, но уж слишком деловитое.
— Лютиков? — осведомилась она и, не дожидаясь ответа, сунула ему твердую жесткую ладошку.
Лютиков пожал ее.
Муза усмехнулась, и усмешка эта была совсем не лукавой.
— Ли-ирик! — обидно протянула она. — Даме ручку целовать надо, а не жать до крови! — и представилась: — Нинель...
— А я думал... — несколько обиженно сказал Лютиков.
— Потом, потом думать будешь! — бесцеремонно перебила его небесная Нинель. — Ну, что ты топчешься, как Пегас на облаке?! Ручка с собой? Быстренько, быстренько, дружок. Тебе еще анкету заполнять!
Разумеется, ручку в пиджак покойника сунуть никто не догадался.
Лютиков снова ощутил обиду. Понятное дело, не Данте и не Гете, даже не Роберт Рождественский, но ведь могли все-таки отнестись к покойнику более внимательно, могли ведь положить ему в нагрудный карман стило, которым покойный творил!
— Господи! — с некоторым раздражением сказала Нинель. — Да не хлопай ты себя по бокам, как петух крыльями! Идем!
Она бесцеремонно протащила Лютикова мимо недовольно ворчащей очереди и впихнула его в помещение.
— Эх, не я у тебя была при жизни с самого начала. — приговаривала она, — ты бы у меня до самых верхов добрался!
Отобрав ручку у какого-то благообразного явно профессорского вида старика, она сунула ее поэту.
— Заполняй анкету, — скомандовала Муза по имени Нинель. — Без меня никуда не ходи. Вернусь, все тебе объясню. Ясно?
Чего уж тут было непонятного? Младенец бы сообразил.
— Товарищ, — стыдливо промолвил покойник профессорского вида. — Вы, пожалуйста, пишите быстрее, я уже третьи сутки здесь маюсь...
— Вы, вероятно, профессор? — высказал предположение Лютиков.
Благообразное лицо его собеседника стало смущенным.
— Я — литературный критик Ставридин, — сухо сказал он. — А вы здесь в каком качестве? Прозаик, драматург или поэзией увлекались?
— Я — поэт, — признался Лютиков. — А где взять анкету, не подскажете?
— В конторке, — сказал Ставридин.
Вздохнув, он заметил:
— Хорошо вам, у вас Муза...
— А где же ваша покровительница?
Ставридин вздохнул еще печальнее и выразительно развел руками:
— Критиков музы не обслуживают, — недовольно сказал он. — И я скажу, что это в корне неправильно. Но кто с нами советуется, нас и на Земле не особо любили. Какое отношение может быть к человеку, который постоянно тычет вас носом в ваши собственные недостатки и говорит: а король-то голый! Но ведь мы из благих побуждений. Ведь исключительно из благих! Писателей стало много, а нас, критиков, не прибавилось! Но почему-то ни у кого даже мысли не возникает, что нас надо беречь, напротив, все так и норовят высказаться о нас неблагоприятно... Эх, люди!
— Чья бы корова мычала! — грубо оборвала Ставридина подошедшая душа крепкого сорокапятилетнего мужчины, чье лицо показалось Лютикову странно знакомым. — Из благих намерений вы нас критикуете, как же! А ведь слабо самому за роман взяться или за эпическую поэму? Кишка тонка, самому попробовать! А других, значит, критиковать можно! Ах, вы наши Белинские! Добролюбовы вы наши! Скройся с глаз моих, гнида, думаешь, я не знаю, кто на меня в Госкомиздате внутреннюю рецензию кропал? Тоже скажешь, что из благих побуждений дерьмом меня поливал?
Ставридин принялся визгливо оправдываться, душа на него наседала, яростно размахивая руками, и Лютиков наконец узнал ее. Это был Максютин, прозаик из Мухоногинска, с которым Лютиков познакомился на семинаре молодых писателей года три назад. По неизвестным причинам все молодые писатели, участвовавшие в этом семинаре, были в возрасте от сорока до пятидесяти пяти лет. Но семинар получился хороший. Талонов на водку еще не было, а настроение у всех участников семинара было приподнятым — не каждый год удается выбраться в хорошей компании от семьи и начальников отдохнуть. Народ на семинаре собирался самый разнообразный, правда, по каким-то причинам больше всего среди начинающих писателей было медиков, литераторов, которые подобно Лютикову работали на заводе или другом промышленном производстве, было крайне мало, и по этой причине держались они скованнее других. Все, за исключением Максютина.
Максютин Лютикова не узнал.
В компаниях на семинаре Лютиков не выделялся, там блистали фигуры вроде Дмитрия Пригова с его эпической поэмой «Махроть всея Руси».
Что говорить, неистовая и заметная была фигура, декламирующая:
Когда бывает воспаришь.
К Сорокину там полетишь
Иль к Кабакову полетишь
Иль к Мухоморам полетишь
К Орлову полетишь:
Мой друг, смотри какая тишь
Какая тишь и благодать
А глядь — из них одна махроть
Лезет
Блядь...
{1}