Страница 296 из 558
Осенью прошлого года в Царицын приезжал Денис Моисеин. Ну, тот, который «Голубую звезду» исполнял. Равиль на его концерт не пошел. Что он, пидарасов на сцене не видел? Кто не видел, мог бы просто сходить на выступление тюремных кудесников сцены, там таких, как Моисеин, пруд пруди. Но своих зеков работникам тюрьмы смотреть не хотелось, им позарез надо было увидеть столичную штучку. Ну, и увидели — Денис Моисеин на сцену вышел весь обтянутый, как балерун, все время двигался так, чтобы зрители его задницу лицезрели, а в середине концерта вообще повернулся к залу спиной и обидчиво спросил: «Что, моя попочка хуже, чем у Венкина? А вы ему громче аплодировали!»
Те, кто побывал на концерте, рассказывали об этой истории Равилю с возмущением, но он остался невозмутимым и только кивал плоским, ничего не выражающим лицом — а чего же вы хотели от «голубого»? Каждый гордится тем, что считает самым важным для себя. Значит, для Дениса главным был не его, прямо скажем, посредственный голос, и не внешность, потому как внешностью он на настоящего мужика не тянул, — одно слово «Голубая звезда», которая только задницей гордиться и может.
Но чем было гордиться тюремным жрецам Мельпомены? Их то в тюрьме в любое время могли за задницу взять. Причем не в переносном смысле, а в самом прямом.
И все равно рвались они в искусство, ох рвались!
Правда, сейчас они мирно спади. И такие спокойные были, прямо ангелы безгрешные. Даже подумать невозможно, что у каждого пониже спины вытатуирован фирменный знак Царицынской тюрьмы — улей и пчелы, летящие на сладкое.
Особо смотреть здесь было не на что, даже если бы никто не спал. Сроки тянулись неторопливо, порой, правда, случались крикливые ссоры, напоминающие женские скандалы. Голубых на тюрьме было немного, здесь их не жаловали и быстро отправляли в зоны, где они, конечно, были гораздо нужнее.
Прямо под рукой Равиля в камеру проскользнул сквозь запертую дверь призрак Николаева, запорхал пчелкой над двухъярусными кроватями, делая обеими руками непристойные жесты.
Равиль даже обрадовался, что призрак душегуба здесь застрянет и не станет сопровождать его в дальнейшем обходе, но он здорово ошибался, не иначе как Захарка готовил свою очередную пакость и поэтому отставать от контролера явно не собирался. Следовало относиться к его поведению с большей осторожностью, и Равиль старался бестелесную полупрозрачную фигурку из поля своего зрения не терять.
В следующей камере не спали.
Здесь сидели задержанные по подозрению в совершении преступлений. У некоторых приближался суд — как тут заснешь? Другие воевали со следователями, были в несознанке и сейчас, закинув белые лица вверх к неяркой и никогда не гаснущей лампе, лихорадочно перебирали детали своего последнего единоборства с правосудием. Пытались выработать линию поведения, а то и просто с тоской осознавали, что признаваться все-таки придется. Третьи искали сочувствия у окружающих, если уж не взаимопонимания. Самыми интересными людьми в этой компании были четвертые. Вернее было бы сказать — четвертый, потому что человек этой категории был в камере один. Равиль хорошо знал его, не раз видел в разных камерах, а уж сделать из этого правильный вывод мог бы любой сундук.
Федор Опрятов был необычным заключенным. Нет, вы меня неправильно поняли, срок он получил за рядовое преступление — от скуки избил жену, а та померла в одночасье — сердце не выдержало. И все-таки Опрятов, ничем не выделяясь из угрюмого коллектива осужденных, задержанных и арестованных внешне, радикально отличался от них душевно. Он был стукачом.
В стукачи люди идут по разным причинам. Одни из страха, другие в надежде облегчить собственную участь и получить определенные послабления в режиме содержания, третьи — из ненависти ко всем остальным. Опрятов относился к четвертой и самой редкой категории стукачей. Он занялся доносительством по состоянию души. И чем больше он доносил, тем больше это ему нравилось. Нет, даже не так, не то чтобы нравилось, но он испытывал в доносительстве определенную потребность. Составив очередной донос, Федор испытывал странное умиротворение и душевный покой, наверное, именно так чувствовал себя Иуда после визита в Синедрион. И никто не подозревал, что в этой внешне мелкой душе бурлят страсти, что Опрятов тайно лелеет мечту. А мечта эта заключалась в том, чтобы вложить Богу всех. Поэтому наряду с обычными доносами он всю свою жизнь мысленно сочинял грандиозный донос, в котором старался упомянуть о вине и ошибках каждого, с кем сталкивала его судьба.
Поскольку донос этот адресовался Господу Богу, Опрятов очень надеялся, что наступит время, и он все доложит лично. Возраст Федора и его физическое состояние давали надежду, что это время подойдет очень скоро, даже значительно быстрее, нежели рассчитывал он сам.
Сейчас он работал на оперов. Тяжело ему приходилось, надо было и с сомневающимися арестованными пошушукать немного, и в тихих разговорах других сокамерников поучаствовать. И главное — следовало обязательно запомнить, кто и что говорил, потому что любая информация, пусть даже самая цветная, если она не привязана к конкретному человеку, остается всего лишь гнилым базаром, который не стоит ни черта.
Равиль постоял немного у волчка, удостоверился, что все в камере нормально, никто побегов не замышляет, и пошел дальше. Ночная работа самая тяжелая, особенно если дежурить приходится за себя и за того парня. А тот парень уже, небось, опростал заныканную «чекушку» и спит себе прямо на столе, подложив под голову зимний бушлат. Конечно, инструкции запрещают, конечно, против всех установленных правил, но инструкции и жизнь редко сходятся и бывают в согласии. Прав тот, у кого больше прав. Этот нехитрый закон зоны постепенно становился краеугольным для всех. Окружающий зоны мир уже тоже жил по понятиям.
Равиль прошел по всему крылу и ничего подозрительного не обнаружил. Закончив обход, он отправился на центральный пульт, где сидел в ожидании его доклада прапорщик Паустовский. Конечно, быть может, он и не сидел вовсе, может, — и это было более реальным — прапорщик лежал, прикрыв от света глаза газетой «Царицынская правда», но это ничего, в сущности, не меняло.