Страница 168 из 558
Пока земляне стреляют, у них не остается времени на размышления. Прозрение наступает потом, когда экипаж «Кайзера Вильгельма» осознает, что весь их мир является всего лишь единственной соринкой в каменно-ледяной пустоте. В нем каждая человеческая жизнь бесценна, а само существование человечества бессмысленно.
Потрясение, которое испытывают арийские исследователи, сродни потрясению, испытанному борхесовскому герою, обнаружившему Бессмертных, влачащих жалкое существование у безымянного ручья с мутной водой. Потрясение и тоска естественны для них. Можно ли представить себе Робинзона, который, измучившись от одиночества, не особо утруждаясь размышлениями, застрелит Пятницу, ступившего на берег? А в этом случае все куда более серьезно. Меняется весь смысл человеческого существования. Все, что создано арийцами, вся философия национал-социализма не стоит и выеденного яйца.
Близкий друг Рихарда фон Берлина, представляющий на корабле имперскую безопасность — легендарное гестапо, делится с товарищем своими наблюдениями. Гестапо следит за всеми и всегда, фиксируется каждая мелочь. Разговоры, которые ведутся на корабле, свидетельствуют о растерянности многих астронавтов. Даже капитан Шарнгорст в разговоре со вторым помощником уподобил земное общество паукам в банке, усердно поедающим более слабых сородичей. Гестаповец Фрост в растерянности. Он очень уважает капитана Шарнгорста, прославившего себя исследованиями Венеры и Меркурия, воодрузивщего арийский штандарт на Марсе, ему очень не хочется докладывать о разговорах, которые ведет прославленный астронавт. Но он сам боится, что среди членов экипажа могут находиться агенты, которые ему неизвестны. Не доложив о крамольных беседах, Фрост рискует подставиться под удар и самому быть обвиненным в нелояльности.
«Я не знаю, что мне делать, Рихард,» — жалуется Фрост. Удивительное дело, фон Берлиц уже сомневается в искренности слов старого приятеля, подозревая, что все эти откровения преследуют одну цель — заставить раскрыть душу самого фон Берлица. Сам Рихард постепенно прозревает и нравственно взрослеет. Образованный человек, столкнувшись с явлениями, ломающими философию привычного бытия, он начинает отрицать ценности, основанные на насилии и нравственных извращениях. Это неизбежно, только вот прозрение и возрождение фон Берлица движется извилистым путем, незаметно для самого героя повторяя все перипетии развития национал-социализма, исподволь извратившего гуманистические основы общественного развития на их полную противоположность.
Рихард фон Берлиц переживает мучительные сомнения. Он делится этими сомнениями с Лизой, с удивлением обнаруживая, что мысли его не вызывают у девушки отклика. Более того, Лиза Монкевиц обнаруживает сходство с белокурой легендарной воительницей Валькирией, не знающей страха и сомнений. Она не испытывает сомнений, она готова умереть за идеалы рейха.
Хороша сцена, в которой фон Берлиц, попрощавшись с возлюбленной, остается один и садится у иллюминатора, разглядывая вогнутую и слабо освещенную ледяную поверхность. Где-то у горизонта переплетаются в фантастический узор смертельно опасные Голубые нити, сам астролет окружен многочисленными Ледяными кочками — чуждый мир, в котором царит смерть. Но куда им всем предстоит возвратиться? Им предстоит возвращение в приятный и уютный мир. которым, однако, также правит смерть.
Устав от сомнений, фон Берлин отправляется к капитану. Шарнгорст выслушивает его и кивает — еще один усомнившийся в правоте ариев, в их непреложном праве распоряжаться жизнью и смертью всех живых существ, населяющих Землю. «Это система, мальчик, — говорит седобородый капитан Шарнгорст. — А системы редко бывают справедливыми. Но если система несправедлива, то ее необходимо сломать». Страшные веши говорит капитан.
«Что же нам делать?» — растерянно спрашивает фон Берлиц.
«Возвращаться на Землю, мой мальчик, — говорит ветеран. — Обязательно возвращаться».
«Что мы можем сделать в одиночестве, — растерянно спрашивает фон Берлиц. — Что мы можем изменить?»
«Даже одиночка может многое, — отвечает Шарнгорст. — А ты не один. И я не один. Две единицы, объединенные общей целью, уже представляют гарнизон. А таких единиц — тысячи. Главное — объединить их, чтобы они стали силой».
Последующие главы значительно слабее. Возвращение на Землю. Предательство Лизы Монкевиц, оказавшейся тайным агентом всемогущего гестапо. Трусость Фроста. Заключение в концлагерь и побег. Подземный лагерь Шамбала в Гималаях. Бои. Поражения и победы. Набор, присущий социально-приключенческому роману. Разумеется, нет сомнения в окончательной победе добра, хотя перспективы ее не обозначены четко.
Мне кажется, что главное в романе совсем не это.
Буряков ухватил главное. Ограниченность Вселенной, ее конечность делают бессмысленными все социальные построения, основанные на насилии и угнетении. Миром правят дружелюбие и гармония. Золотой Век изолированных островных цивилизаций прошлого убеждает нас в этом. И самое главное — образованный и умный человек, будь даже он частью любого самого несправедливого общества и его конечным продуктом, рано или поздно осознает это и вступает на путь борьбы. Даже если у этой борьбы нет видимых перспектив и надежд на успех. Исторических примеров тому более чем достаточно.
А те, кто нравственно не созрел и кто ставит приключения тела выше приключений духа, могут читать эту книгу как роман приключений бравых арийцев, если им по духу утопические построения национал-социализма, умело использованные автором, и если господство одной расы над другими не вызывает у них внутреннего протеста.
Текст — даже самый талантливый — есть всего лишь графическое изображение умственных построений автора. Каждый в нем увидит лишь то, до чего он духовно дозрел.
ВООБРАЖЕНИЕ
Любая картина — маленький кораблик, плывущий по океану жизни из нашего прошлого в наше будущее. Художник останавливает мгновение, давая ему вечность.
Шит Лукас был неудачником.
Его картины считали пачкотней и почти не покупали, случайный меценат мог взять у Лукаса его картину за сытный обед или несколько десятков франков, которые художник в тот же вечер тратил в ближайшем кабаке. Была лишь одна картина, с которой художник не расставался. Картина оставалась без названия. Впрочем, название оказалось ненужным.
На картине падала вниз цирковая гимнастка.
Она падала на красное сукно арены, оттенявшее ее белое трико.