Страница 161 из 558
Я вернулся в купе, где все уже спали, плеснул себе водки из полупустой бутылки и лег на жесткую железнодорожную подушку, упираясь взглядом в синий дерматин верхней полки.
Печаль пятидесятилетнего мужика, который увидел мир своего детства, ожила во мне и потянула цепочку, звенья которой состояли из воспоминаний.
А поезд уносил меня все дальше от моего прошлого, поезд стучал на стыках, словно убеждал меня в том, что прошлое не стоит вспоминать, ведь это вечная грусть и тоска — вспоминать время, когда ты был счастлив и беззаботен, когда на летней площадке крутили «Три мушкетера» с Жаном Марэ и «Подвиги Геракла» с каким-то югославским культуристом в главной роли.
Далекий гудок тепловоза проводил черту, разделяющую мое прошлое с моим настоящим, поезд увозил меня в будущее, над которым густым покрывалом висел туман, а где-то оставались детские драки и влюбленности, наивные мечты, неумелые поцелуи и первые робкие прикосновения к любимой девочке, лицо которой я уже не могу вспомнить и, наверное, потому реконструирую его из черт тех, кого еще помню.
Я лежал и смотрел в синий дерматин верхней полки, но видел степь, усеянную россыпями красных и желтых тюльпанов, и еще я видел стройную девочку, собирающую эти тюльпаны, прозрачный родник, из которого мы пили ледяную воду, вспоминал сделанное пацанами футбольное поле и красное закатное солнце, повисшее над горизонтом.
Путь, который нами пройден, — печален и светел, ведь он стал всего лишь воспоминанием, легкой тенью, фантастически живущей в нашей памяти, фантомом, в существование которого веришь уже с трудом.
Есть только ты сегодняшний — толстый и неуклюжий мужик, растерявший свою детскую легкость непробиваемого вратаря футбольной команды, утративший и разочаровавшийся, плывущий в ночном поезде в ночной туман, из которого уже не будет возврата. Есть только ты — до сих пор не потерявший веру в сказку, а потому — пишущий эти сказки для других.
Есть только ты.
И поезд. Ночной поезд, который уносит тебя никуда.
И стихи, написанные в шестнадцать лет, которые не забудутся тобой до последнего и потому самого печального дня.
Мы — мальчишки. Мы веселы.
Наша жизнь нам ясна.
В небе солнце повесили,
Раскалив докрасна.
А мы в мячик играем
Мы — играем в футбол.
И мечтаем, мечтаем
Вбить решающий гол.
И еще мы мечтаем
В жизнь шагнуть широко...
До закатного пламени
Далеко, далеко.
Мы, как книжные юнги,
Вечный путь только начат.
Пожелайте нам юным
Прямоты и удачи.
Казалось, это было еще вчера. Еще вчера. Еще вчера. И только вслушиваясь в ровный перестук колес своего вагона, качаясь в идущем на запад поезде, с тоской понимаешь, что до нашего рассвета теперь куда дальше, чем до туманной черты горизонта, за которую садится солнце.
ТРЕЗВОЕ РАССУЖДЕНИЕ ПЬЯНОГО ЧЕЛОВЕКА
Запад прав — мы действительно нация рабов.
Иначе ничем не объяснить ту покорность, с которой мы целуем им пятки, выпрашиваем подачки, не бросаем им в рожи гуманитарную помощь из старой одежды и дерьма, которое они уже больше не едят.
Мы — нация рабов.
Иначе, живя впроголодь, мы не продавали бы им за бесценок все лучшее, что у нас было, наши руководители никогда бы не стали торговать родиной и складывать деньги на счетах в их банках.
Да, да, мы и в самом деле нация рабов.
Иначе бы мы не дрожали от грозного окрика власть предержащих, не гнули бы спины перед новыми русскими и не позволили бы бандитам командовать нами.
Мы бы просто жили, как живет среднестатистический француз или немец, или наш двоюродный браг западный славянин.
Но мы живем так, как живем.
Просто Россия отстала от остальною мира. У нас рабовладельческий строй начинается вслед за феодальным.
Мы так любили быть рабами, нам так нравилось это, что мы разменяли свободу революции на сталинские казармы. Потом мы посчитали, что хлебнули свободы. Со смерти вождя и учителя до середины шестидесятых голов. Но все это было вранье, мы так и оставались рабами. Разве господа, единожды начавшие нами управлять, откажутся от искуса, называемого властью? Власть никогда не менялась, менялись лишь люди, что были у власти. Случившийся после того застой времен Леонида Ильича так повлиял на нас, что мы возмечтали о рабстве — быть может, оно даст нам достойную и привычную жизнь, когда с одной руки нас лупят кнутом, а с другой — вновь и вновь манят недостижимым пряником светлого будущего. Мы яростно боролись за это рабство, называя его свободой. А те, кто все понимал, просто смеялся над быдлом, которое с большим азартом примеряло новое ярмо.
Свобода... На что она коню, который свободным жил лишь жеребенком, да и то, вытягивая длинную шею из ярма, он с печальным равнодушием считает, что это была рассказанная кем-то сказка?
Добровольно заковывая себя, мы понимаем, что свобода есть осознанная необходимость, но если это так, то жить рабами — это наша внутренняя свобода, ради которой мы пролили столько крови.
БУДДА РОССИИ
Вот уже тысячелетие, как Россией правит Великий Раджа, в монастырях страны изучаются принципы Дао и Дзэн, а паломники отправляются в буддийские монастыри Тибета, чтобы коснуться мудрости лам и приобщиться к снежной вечности горных пиков.
Мир справедлив, а кремлевские Махатмы прозорливы; управляя страной, они ведут ее от Воплощения к Воплощению, и близок тот час, когда каждый житель нашей страны подобно Будде в распускающемся Лотосе достигнет истинного совершенства.
С украшенных свастикой кремлевских башен виден голубоватый Тибет.
Священная Волга ежедневно принимает в свои воды умерших, и горящие плоты с украшениями из живых и
искусственных цветов уносят умерших к далекому Морю и мертвые ожидают там очередного перевоплощения, достойного их кармы.
Доставленные из Метрополии обезьяны с интересом рассматривают москвичей и жителей столицы, а священные коровы пасутся на аэродромах и в бескрайних полях России.