Страница 139 из 558
Ближе к вечеру он ужинал в горной деревушке Пиерра де Ла Чеза, где изумительно готовили пиццу с грибами. Хозяин пиццерии — толстяк с бритой головой и черной уродливой бородкой — встретил его как старого знакомого, хотя Сферетти мог поклясться всеми святыми, что никогда не видел его.
Оставив машину на попечение хозяина, Сферетти прошел на деревенский вокзал. Красные кирпичные стены здания были скрыты крупными ладонеобразными листьями дикого винограда, и уже в поезде Сферетти почувствовал, как просыпается в нем кто-то еще незнакомый, но уже неумолимо и властно подчиняющий себе его тело.
Вместе с тем Сферетти все еще пытался ответить себе на вопрос, что заставило ею бросить привычную размеренную жизнь, отложить все намеченные дела и отправиться в горы в гремящем вагончике пригородного поезда, идущего в Буа Тресси.
Не нашел он ответа на этот вопрос и когда уже шел по узкой петляющей среди каменных глыб тропе навстречу беспощадному и ослепительному блеску снежного перевала.
С каждым шагом, с каждым глотком сладкого горного воздуха Сферетти преображался. Исчезли сутуловатость и неуклюжесть городского жителя, шаг стал размашистым и уверенным, цепким и внимательным взгляд, а ноздри трепетали, жадно вдыхая запахи камня, свежей земли и альпийских трав, не знающих копыт скота.
У маленького озера с голубой ледяной водой он присел, чтобы умыться, и увидел в дрожащем зеркале воды незнакомого ему человека с жестким безжалостным лицом и взглядом, от которого стремительно стучало сердце.
Умывшись, Сферетти подошел к расщелине в скале, извлек из нее мятый грязный хитон и остро пахнущую овчинную милоть. Облачившись в эти влажные одежды, Сферетти почувствовал невероятное облегчение, словно он и в самом деле становился самим собой.
К вечеру он поднялся так высоко, что стало трудно дышать.
Тени лежали в долине, куда ему предстояло спуститься, и на дне долины свинцово поблескивало круглое озеро, рядом с которым на ровном каменном плато высилось неразличимое в сумерках сооружение, при виде которого Сферетти вдруг осознал, что он в конце пути.
Он спустился к озеру. От воды доносилось легкое шипение, словно открыли бутылку шампанского, и на ровной недвижимой поверхности ее лопались бесчисленные газовые пузырьки.
Пахло серой.
Сферетти протиснулся в расщелину скалы. Сразу от входа она превращалась в просторную пещеру, освещенную странным рассеянным светом, который, казалось, сочился из стен. В центре пещеры был сложен костер и рядом с костром чернела шкура огромного козла.
Сферетти разжег огонь и присел на шкуру, протягивая к трепещущему пламени озябшие руки. На мгновение в нем снова проснулся пугливый городской житель, спрашивающий себя, что он делает к этой продуваемой горными ветрами долине, полной безнадежной тоски и печального одиночества
Костер горел и через час, и через два, он продолжал горсть и в преддверии холодного утра, высвечивая скорчившееся на черной шерсти тело.
Утро разгоралось, как надежда человеческой души, и когда холодные звезды, равнодушно взирающие на человеческую суету и могилы, начали гаснуть. Сферетти выбрался из пещеры и увидел каменный трон, над которым стремительно синело пронзительное горное небо.
Вода в озере бурлила, словно кто-то медленно и тяжело продирался сквозь ее темную толщу. Сферетти был спокоен. Теперь он знал, что произойдет через несколько минут. Это происходило ежегодно в один и тот же день вот уже две тысячи лет и было неотвратимым, как ползущие с севера ледники, как смена дня и ночи, как тщета человеческой жизни с обязательной точкой смерти в конце.
Ударили фонтаны в высокие небеса, закипела вода, и из воды показался Он — Великий Князь Тьмы.
Треснули горы, осыпаясь грохочущими лавинами; вспыхнули воды озера; послышался ликующий вой горных демонов.
Сатана бережно усадил на Трон обросшего илом чернолицего мертвеца, пустые глазницы которого бестрепетно взирали на долину и озеро, на замерзшее небо, на застывшего подле Трона человека, на всю пустоту и горечь земной жизни.
— Пора, — сказал Сатана. — Иди и исполни свой долг!
Распятому мало было обречь его на вечные странствия. Он заставил его каждый год в воскресенье страстной недели выполнять эту горькую и страшную обязанность. Именно она гнала его к подножию Трона, на котором восседал Умывший руки. Выполнив свою обязанность, странствующий никогда не вернется в прежний мир. В этот день к нему возвращается память, которая живет до заката. С закатом завершится очередной жизненный круг и исполнивший обязанности уйдет в мир другим человеком, ведя отсчет нового витка странствий, начавшихся с проклятия того, кто был распят на Голгофе.
Агасфер судорожно вздохнул, и вздох этот был стоном сердца, осознавшего боль и пустоту вечности. Он поднял потемневший от времени медный тазик, в котором плескалась вода, поднялся по каменным ступеням и поднес тазик восседающему на троне мертвецу.
Поднес и застыл в покорном ожидании, когда Понтий Пилат опустит в тазик свои костлявые, лишенные плоти пальцы.
ПОВЕЛИТЕЛЬ АДА
1
Полутемная сцена.
Из глубины сцены движется горящая свеча. Она приближается, и становится видно, что ее несет монах в грубом одеянии и остроконечном колпаке. Монах останавливается и поднимает свечу так, что она освещает только правую половину его лица. Левая сторона его лица остается во тьме.
Некоторое время монах смотрит в зал.
— Тьма живет в душе человека, — говорит он. — Тьма и страх.
Сцена первая
Монастырская келья. При свете свечей видны грубый стол и не менее грубые табуреты. Над столом горит лампада. На одном из табуретов, сгорбившись, сидит монах. Второй монах — щуплый и невысокий — стоит у стены. Его поза чем-то неуловимым напоминает распятие.
— И тогда я упал к ее ногам, — говорит монах, стоящий у стены. — Упал к ее ногам и признался, что люблю ее. Я сказал, что не могу жить без нее, что каждое утро вслушиваюсь в звуки шагов по аллее, и что звук ее шагов я могу отличить от миллионов других, к которым я равнодушен.
— И что она? — спрашивает второй монах.
— Она смеялась... — монах у стены делает жесткий взмах рукой. — Она смеялась, Санта. Мне было стыдно, оттого что я стоял на коленях, слушая этот издевательский смех. Она посмеялась над моими чувствами, Санта. Может ли быть что-то ужаснее и унизительнее?
— Ты отомстил, — утвердительно спрашивает второй монах. — Разумеется, ты славно отомстил!