Страница 133 из 558
А толстый одутловатый дудочник в простом синем кителе руками своих послушных хулиганов уничтожил сорок миллионов своих слушателей, которые не захотели ему аккомпанировать. Очарованные его мелодиями двое дудочников из соседней горной страны, вместо того чтобы растить музыкантов, научили мальчишек своей страны искусству использовать мотыги и человеческие черепа вместо ударных инструментов, забивать гвозди между вчера еще радовавшихся красоте мира глаз. Все во имя того же добра и справедливости, будь они прокляты!
А еще один дудочник, у которого полностью отсутствовал слух, полагая себя великим пастырем и поводырем, разрушил гигантскую страну, устроил в ней резню во имя братства и справедливости, после чего принялся утверждать, что его мелодии не поняли, что не каждому дано понять гения, который мечтал о Царствии Небесном на Земле.
Таково влияние Зова.
Такова цена Веры.
И никто не знает, что случилось с детьми, уведенными Крысоловами, какие муки приняли они, — для нас уведенные дети навсегда останутся между тьмой и светом. Мрачен и сер лишенный Будущего город Гаммельн, в котором скорбят об ушедших детях и ставят памятники Крысоловам.
Почему мы, мечтая о свободе, живем рабами?
Друзья, все мы не вечны. Давайте заткнем уши, чтобы не слышать очередного зова в никуда, соберем в кучу оставшиеся у нас мозги и вспомним о наших детях — еще не павших на полях никому ненужных сражений, еще не спившихся, не исколовших вены сладкой игрой в забытье, не ожесточившихся, не отчаявшихся
Ведь мы — уходим.
Может быть, мы уже все ушли вслед за звавшими нас Крысоловами.
И именно детям принадлежит остающийся после нас фантастический мир Земли.
ДРАКОНЫ КОНФУЦИЯ
В «Исторических хрониках» Сыма Цяня находим, что Конфуций однажды пришел за советом к архивариусу или библиотекарю Лао Цзе и после встречи с ним заявил:
«Птицы летают, рыбы плавают, животные бегают. Бегающих можно поймать в западню, плавающего — сетью, а летающего стрелой. Но как быть с драконом? Я не знаю, как он мчится верхом на ветре и как взмывает в небо. Нынче я видел Лао Цзе и могу сказать, что видел дракона».
Мы знаем, что драконы громоздки и велики, что у них чудовищная морда, из которой изрыгается пламя, что они коварны и, пожалуй, кровожадны и злопамятны. Все эти наши знания никак не могут быть использованы для описания седобородого китайца, обладающего мудростью.
Отсюда следует вывод, что мы не можем представить себе Лао Цзе и ничего не знаем о нем как о специалисте и человеке.
Конфуций восхищен тем, как Лао Цзе мчится на ветре вдохновения и как мысль его взмывает в небеса воображения. Он делает это так же непринужденно и стремительно, как это делает дракон.
Теперь, выслушав Конфуция, мы знаем, что Лао Цзе был великолепным собеседником; что ум его был легок и стремителен; что остроумие и воображение никогда не покидали этого человека. Мы знаем, что Конфуций был очарован Лао Цзе как собеседником.
Какое нам дело до китайских драконов? Сыма Цянь сохранил нам своими записками образ, который в одинаковой степени не касается человека и дракона, он касается отношения мыслителя и мудреца к остроумному и блестящему собеседнику.
Надо только понять, что птиц, как и рыб, можно ловить сетью, стрела равно останавливает и летящего и бегущего по земле, а западня, сделанная умелыми руками, опасна для всего живого. Именно талант рассказчика и мудрость философа позволили Конфуцию сохранить то, что невозможно было описать привычными и простыми словами.
КАРМА БРАХМЫ
Совершенно фантастическая история о Брахме, живущем в своем дворце. После Очередной Пустоты в Истории Вселенной Брахма перерождается. Это по-прежнему Бог, но не тот, что существовал в прежнем цикле. И вот перерожденный Брахма обходит комнаты своего дворца. Совершенно пустые комнаты.
И он начинает думать о других божествах, которые могли бы быть рядом с ним и разделили бы его одиночество. И мысли его находят воплощение в других богах, которые заселяют пустые комнаты и становятся окружением Брахмы.
Вот суть буддизма: в нем нет единственного Бога, он необязателен. Есть понятие Бога как функции, определенной его кармой. Бог исчезает и перерождается. Не возрождается, а именно перерождается. Мышь — если это ее карма — станет Богом, и станет Богом в силу своей кармы пилигрим, пылящий босыми ногами по пока еще существующей земле, и станет Брахмой раджа, живущий во дворце над священным Гангом. Мы все умираем, но когда мы умираем, рождается другая сущность, наследующая нашу карму.
Будда сказал: «Подобно тому, как вода Океана имеет лишь один вкус — соли, так и мое учение имеет лишь один вкус — спасения».
Главное в его учении — четыре благородные истины и спасение. Порядок истин необязателен, обязателен их набор: страдание, причина страдания, исцеление страдания и средство его исцеления.
Следуй истинам и обрети спасение — после очередного перерождения ты станешь Брахмой, и он обретет твою карму. Останутся неизменными кармы, но не твое и его «Я».
Ошибочно понятие реинкарнации, ее вульгаризированное воплощение: после смерти твое сознание станет принадлежать чужому телу. Но после твоей смерти рождается существо, воплощающее не твое «Я», но твою карму.
Впрочем, различные буддийские течения противоречат первоисточнику: говоря о реинкарнации, они имеют в виду именно перемещение неизменяемой души из одного тела в другое.
Выражу мнение, что при этом мы, скорее всего, имеем дело с обычным человеческим желанием толкователей жить вечно.
Представь, читатель, что произошло очередное перерождение и ты — Брахма. Ты будешь по частицам осознавать свои безграничные возможности, ты будешь растить в себе фантастическую Вселенную, как это делал любой Брахма до тебя.
Кем ты заселишь окружающие тебя пустые комнаты?
О ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СУЩНОСТИ ДЕМОНОВ
Рассматривая вопросы о чудесах, чародействе и причинах естественных явлений, Пьетро Помпонацци в далекой Болонье 1520 года опирается на «Метафизику» Аристотеля и неоплатоническую компилятивную «Книгу о причинах», составителем которой является Доменико Гундинацци. Ставя во главу всего опыт, Помпонацци приходит к выводу, что мы должны признать существование демонов не только согласно определению церкви, но и для того (и прежде всего!), чтобы объяснить многочисленные данные опыта, не имеющие разумного объяснения.