Страница 120 из 558
Но если раньше Лютиков смотрел на разноцветный звездоворот с некоторой опаской, то теперь он разглядывал Бездну с долей любопытства. Так вот, значит, где живут те, на кого Лютиков при жизни поглядывал снизу вверх! Интересно, как там у них жизнь устроена? Ведь сами себе предоставлены, сами вокруг себя жизнь воссоздают, вселенные организовывают! Страшно Лютикову было и вместе с тем заманчивым все казалось. Он еще не понимал, что пугает и одновременно притягивает его самостоятельность и, если хотите, независимость.
Все восстания на свете от желания быть независимым. Ребенок бьется в чреве матери, потому что не хочет быть зависимым от этого чрева, пуповина ею раздражает. По той же причине дети бунтуют против родителей — все им кажется, что родители на их самостоятельность посягают. Колонии начинают борьбу против метрополии лишь из-за того, что надоедает им слушать старшего и оттого занудного и надоедливого брата, вот уже и соцлагерь распался и именно потому, что был лагерем, в который загнали, никуда не выпускают и даже купаться не дают. А так хочется быть независимым и самостоятельным! Даже если эти независимость и самостоятельность пойдут не впрок.
А тут вдруг возможность быть независимым на уровне Звезд!
Лютиков к этому стремился и вместе с тем боялся. Понимал ведь, что независимость потребует платы. Только не знал, что это будет за плата, а то ведь и так бывает, что потом горестное вырывается:
О, если б знал, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строки с кровью убивают —
Нахлынут горлом и убьют!
{31}
Лютиков наткнулся на лежащий во тьме метеор и едва не засмеялся: нашел чего пугаться! Мертвому только смерти и бояться!
Потом он посмотрел вперед и понял, что уже пришел.
Поначалу ему даже показалось, что он вернулся в недавнее прошлое и где-то рядом идет затянутая в черную кожу и оттого невидимая в космической пустоте Муза Нинель.
Алое пятно Инферно приблизилось.
Кого-то волокли в ворота. Этот кто-то пытался вырваться из рук дюжих чертей, отмахивался от них, а черти умело заламывали неизвестному грешнику руки.
— Хорош! Хорош, мужики! — орал грешник. — Чего вы, как менты, цепляетесь? Пустите, я сам пойду!
Покачнувшись, грешник строго оглядел чертей, одернул на себе строгий черный костюм, погрозил обитателям Инферно пальцем и неожиданно завопил тонко и немузыкально:
Я сказал, до свиданья, родная!
Двадцать лет это вечность почти.
Я за все тебя, Рая, прощаю,
Но и ты меня, Рая, прости
{32}
И сразу стало ясно, что грешник пьян. Скорее всего, это был какой-то уголовник, которого подрезали в пьяной драке. Протрезвев, те, кто его резал, клялись на могиле погибшею товарища отомстить за него и не забыть его старушку маму. Обычно о клятвах и старушке маме забывали, едва выветривался хмель после поминок.
Черти принялись подозрительно вглядываться в Лютикова, и Владимиру Алексеевичу стало не по себе. Кто знает, может, у них и беглые имеются, по приметам на него, Лютикова, похожие. При жизни Лютиков читал роман о том, как один известный грешник в женском теле из Ада бежал и приличную заварушку на Земле устроил. Раньше Владимир Алексеевич считал, что эту историю автор придумал. Оказалось, такой побег и в самом деле имел место и много неприятностей разным должностным лицам Инферно доставил. Вот и теперь Лютиков опасался, что его примут за какого-нибудь беглеца или, того хуже, за шпиона, выведывающего секреты темной стороны Силы. А что? Запросто. Засунут в котел, взывай потом к милосердию, объясняй про ошибку!
Обошлось.
Черти поволокли своего подопечного дальше. Хвосты у них возбужденно стояли, глаза блестели — если бы не окружающая обстановка, да не дергающиеся пятачки, легко было бы их спутать с милиционерами, охраняющими линию скоростною трамвая.
Лютиков долго кружил у входа в Инферно, наконец решился и вошел.
Поначалу ему показалось, что ничего не изменилось.
В огромном вестибюле, покачиваясь, стоял рыжий лохматый черт с налитыми кровью глазами, а вокруг него, размахивая руками и лягаясь копытами, кружилось несколько мелких бесов, из тех, кого и на земле всегда называли с маленькой буквы. Рыжий черт время от времени тяжелым ударом укладывал одного из бесов отдыхать на пол, но остальные были все так же полны дерзкою и хищного азарта и не теряли надежды.
Из глубин доносилась рваная ритмичная музыка. Время от времени в полутьме каменных коридоров что-то разноцветно полыхало.
Лютиков растерянно огляделся но сторонам и увидел старушку. Старушка, не обращая внимания на дерущихся, ловко и быстро вязала на спицах нечто напоминающее бурую шкуру — видать сыночку или внучку гондобила какую-то обнову.
Вот к ней Лютиков и подошел со своим неловким: «Мамаша, не подскажете...»
Чертовка на секунду перестала вязать, вскинула на Лютикова изумленный оранжевый глаз, интересуясь, кто это к ней в сынки набивается, хрюкнула сдержанно сдавленным смешком и снова обратилась к вязанию.
Тут и Лютиков осознал всю бестактность своего поведения. Ты сначала рогами обзаведись, а потом уже в родственники лезь! Но иного обращения к вяжущей старушенции Лютиков и придумать не мог. Называть ее сударыней было глупо, мадам — тоже выглядело как-то дико, а уж привычных Лютикову земных обращений лучше вообще было не употреблять.
Надо сказать, что сложности эти не надуманны.
Не придумали мы в России обращения к женщине независимо от ее возраста. Вот и обращаемся в гастрономе к сорокалетней дебелой даме: «Девушка, взвесьте мне во-он тот кусочек сыру!» Продавщице, естественно, лестно, что ее за девушку держат, но сам ты всегда испытываешь чувство неловкости. А в самом деле, ну как еще ее назвать? Гражданкой? Все мы граждане нашей великой страны, но тут ведь человек на своем рабочем месте находится. Это милиционер ей может сказать: «Гражданка Семенова, почему вы обвесили покупателя на сорок семь граммов?» И тут же акт на нее составить. Госпожой твоей эта продавщица не является, для сударыни личиком не вышла, мадам ее тоже не назовешь, за такое обращение можно и селедкой по физиономии схлопотать. И за неосторожно оброненное обращение «дамочка» тоже ответишь.
Можно, конечно, разбежаться с фамильярным: «Цыпочка, ласточка, кинь-ка на весы вон тот кусочек колбаски, да попластай потоньше - меня мужики в беседке ждут!» Так ведь и тут еще непонятно на кого нарвешься и чем это тебе будет грозить. Вполне вероятно, что у продавщицы муж тоже по беседкам сидит. А какой женщине это нравится?