Страница 102 из 558
А никто не учил.
Воображение нужно иметь и великое желание. Только и всего.
Встав с постели и глядя на усталую Нинель, Лютиков написал стихи.
Может, они и не были гениальными, черт его знает, где талант кроется. Вроде и Муза руками не помавала, и усталость накатилась такая, что впору было к полушке прижаться и глаза сонно прикрыть, только из-под руки Лютикова родились строчки:
В поцелуях ли грубых,
сломавших кровать
напряжением тел,
да и были ли губы,
к которым ты,
пенис крылатый,
летел?
И из трещинок рваных
сочился
алеющий сок.
Как любил ты упрямо,
да только
влюбиться не мог!
Все прошло.
Все проходит.
Да было ли это любовь?
Билось сердце на взводе,
бесилась отчаянно
кровь.
И качались колени,
обрамив ложбинку
груди,
и глазищи оленьи
тебя призывали:
— Приди!
Сумасшедшие муки
из белых бессонных ночей,
и желанье разлуки,
когда узнаешь,
что ничей.
Но однажды в апреле
с тобою
мы встретились вновь
и внезапно прозрели:
все это и было —
Любовь?
{23}
Муза Нинель полежала немного, мечтательно глядя в потолок, вслух прочитала стихотворение и сказала:
— Нет, Лютик, я тебе честно скажу, ты растешь. И я чувствую, что рядом с тобой расту и взрослей становлюсь...
Вгляделась в текст еще раз, капризно надула губки и бросила на Лютикова испепеляющий взгляд:
— Только вот я не пойму, почему это «встретились вновь»? Ты это о ком, Лютик, писал? Только честно скажи, у тебя там, при жизни, баб много было?
Ну, что ты с нее возьмешь?
Пусть даже и с крылышками, а все-таки настоящая женщина!
В этом Лютиков уже убедился.
Но дело даже совсем не в том. Взаимоотношения с музой развивались по вполне привычным и почти земным канонам. Там соседей любопытствующих боялись, здесь надо было ангелам на глаза не попадаться, от старосты Сланского и его активистов прятаться, да и вообще нежность их взаимоотношений никак нельзя было посторонним показывать. Это он сегодня посторонний, а завтра — свидетель обвинения. Кто у нас в Раю закон нравственности нарушает? Покажите мне эту грешную душу!
Но именно житие грешных душ и занимало последнее время воображение Лютикова. Да и его ли одного?
Помнится, жил в девятнадцатом веке некий отец Фарнис. Так его вопросы жития грешных душ так занимали, что он этим самым, вопросам посвятил целый фолиант, который назвал «Зрелище Ада» или, если хотите прочитать подлинное название — «The Singht of Hell». Надо сказать, что воображение у отца Фарниса работало. Он даже забрался в те части Ада, которые до него широким массам оставались неизвестными, так сказать, детское отделение Преисподней. Дети туда попадали за разные мелкие грехи, которых Господь Бог и не замечал, а вот отец Фарнис к ним отнесся со всей серьезностью. Одна шестнадцатилетняя девочка попала в Ад за то, что посещала танцевальную школу и по воскресеньям не ходила в церковь, а гуляла по парку. Расплата за это была ужасной: до скончания веков бедной девочке предстояло стоять босиком на докрасна раскаленном пороге.
Другая там оказалась за то, что красила губы и подводила ресницы. В Аду, как сообщал отец Фарнис, черти ей это делали с удовольствием, только вот помаду и тушь для ресниц заменили серной кислотой.
В Ад попала и девочка, которая ходила в театр вместо мессы. За это в Аду ее мучили особо: в жилах у нее закипала кровь, в костях — костный мозг. Еще одного мальчика за такой же проступок в наказание будут вечно окунать в котел с кипятком, который, разумеется, никогда не остынет.
Читая это, Лютиков добросовестно пытался представить, что сталось бы с царицынской молодежью, узнай она о таком наказании за воистину невинные поступки. Подумаешь, мессы не посещали! А черняшку они себе в вены не кололи, эти детишки? А групповичком на дачах не занимались? А алкашей кирпичом по черепку не били, чтобы те не мешали любознательной молодежи лазить у себя по карманам?
В жизни у Лютикова был случай, когда у соседей сыну-наркоману в строящемся доме друзья проломили голову и позвонили родителям, что их сын в тяжелом состоянии лежит в районной больнице. Причем район выбрали самый дальний, и пока родители в эту больничку ездили, трудолюбивые ребята вынесли из квартиры все, что там было ценного.
Да, детишкам прошлого века было далеко до продвинутого поколения времен Лютикова!
Но в целом он ад себе представлял, конечно, по Данте.
Очень у того живописные круги получались, да и мучения в них грешных душ Данте Алигьери обрисовал с видимой любовью.
Только Муза Нинель любимого разочаровала.
— Да ты че, Лютик? — удивилась она. — Какие там рвы? Нет, конечно, для рядовых грешников там все примерно так и выглядит! Только не для творческих душ. Ты греши, конечно, но если хочешь после смерти существовать в сносных условиях, то учись чему-нибудь, хотя бы лобзиком по дереву выпиливать.
— А если у меня способностей к этому нет? — возразил Лютиков, снова забираясь в разворошенную постель.
— Тогда не греши! — отрезала Муза.
— Вот бы хоть одним глазком на все это посмотреть, — помечтал Лютиков и даже вздохнул для выразительности.
— Ох, Лютик, тебя, как беременную женщину, на всякие пакости тянет, — укоризненно заметила Муза. — Ну чего тебе там понадобилась? Радуйся, что в Рай попал. Они же не просто творчеством занимаются, они же все условники!
— Как это, условники? — не понял поэт.
— А так, — с видимым превосходством сказала Муза Нинель. — Наказание им все определили, но дали возможность заниматься творчеством. А если уж они и в преисподней грешить начнут, то с ними поступят, как со всеми остальными, ты уж поверь, мало им не покажется!
Лютиков полежал немного и зашел с другой стороны.
— Поэт — существо творческое, — сказал он. — Ему обязательно надо раскрывать все стороны существования, даже самые неприглядные. Тебе хорошо, ты Ад как пять своих пальцев знаешь, сама туда на дискотеки бегала!
А тут уже второй жизнью живешь, а ведь так и не видел ничего. Помнится, в детстве журнал «Москва» с романом Булгакова давали, я ж тогда про Христа все пропускал, балом у Сатаны зачитывался. Азазелло там, Коровьев, кот Бегемот... А Воланд какой? Да... Тут можно в натуре все увидеть, детские впечатления сравнить, а не пускают!