Страница 13 из 64
Дальше я собирала всё заново. Я сидела на своей половине кровати, и оно само складывалось, кусок за куском, очень быстро, как складывается перевод, когда наконец понимаешь, о чём вообще шла речь с самого начала.
Июль.
«Кто тебе здесь нравится».
Мужчина в серой рубашке, с которым он поговорил, пока я двадцать минут пялилась на чужой диван.
Женщина в красном, которую он не спросил, как её зовут сегодня, потому что уже знал.
Смех за третьей дверью справа.
«Молодец» одними губами, через весь зал.
«Я не буду спрашивать. Захочешь, сама расскажешь. Только расскажи подробно».
Три недели, в которые он смотрел мне в лицо.
Три недели, в которые он был жадный, и не переворачивал телефон, и открывал вкладки с квартирами, и говорил, что оказывается, не знал меня, и что ему это нравится.
— Ты был со мной эти три недели, потому что думал, что я это сделала, — сказала я.
— Я был с тобой эти три недели, потому что я тебя люблю.
— Ты был счастлив три недели, потому что думал, что я это сделала.
Он молчал.
— Скажи, что я ошибаюсь.
Он молчал.
Я встала и ушла в ванную, и меня там вырвало вином, которое я купила на собственный гонорар, потому что что-то закончилось удачно.
Потом я сидела на полу, между унитазом и стиральной машиной, в одной простыне, и слушала, как он ходит за дверью. Он не ломился. Он вообще всё делал правильно. Он сказал через дверь:
— Адель. Открой, пожалуйста.
Потом:
— Я не буду ничего говорить, просто открой.
Потом, минут через десять:
— Хорошо. Я на кухне.
И ушёл на кухню. Я сидела на кафеле и думала одну простую вещь, и мне было от неё очень холодно. Он не соврал мне ни разу.
Вот в чём фокус. За тридцать восемь дней он не сказал мне ни единого неправдивого слова. Он не отрицал, потому что я не спрашивала. Он не скрывал, потому что был уверен, что я знаю. Он даже извинился в то первое утро, честно и по всем правилам, только извинялся он совершенно за другое.
Он извинялся за то, что не услышал моё «нет».
Про женщину он не извинялся, потому что в его картине мира это не требовало извинений. В его картине мира мы в ту ночь сделали одно и то же, по обоюдному согласию, и вернулись домой, и всё было честно.
Я тридцать восемь дней прожила в чужом переводе собственной жизни.
Я вышла из ванной около трёх. Он сидел на кухне, за столом, в трусах и футболке, и перед ним стояла турка, и он её не пил. Я села напротив. Долго молчали.
— Я тебя не обманывал, — сказал он наконец.
— Я знаю.
Он поднял голову. Он явно ждал другого.
— Я правда думал, что ты знаешь, — сказал он. — Я бы никогда не стал… Адель, ты же меня знаешь. Я бы не смог месяц врать тебе в глаза, я бы сдох.
— Я знаю.
— Тогда что?
И я сказала то, что складывалось у меня в голове последние два часа и во что я сама до конца не верила, пока не услышала вслух.
— Ты расстроен, что я этого не сделала.
Он дёрнулся.
— Я расстроен, что ты мне врала.
— Я не врала.
Он посмотрел на меня. И я видела, как он ищет, за что зацепиться, и не находит, потому что зацепиться не за что: я действительно не врала, и он это уже понял. Он молчал очень долго. А потом сказал совершенно ровно, глядя в турку, и я думаю, что он даже не заметил, что именно произнёс:
— Тогда я расстроен, что ты этого не сделала.