Страница 86 из 115
Жить чудовищем
Шесть лет назад
…почему люди так держатся за жизнь? Наверное, потому что жить — это быть. А умереть — это не быть. Настолько простое умозаключение может пролить свет на мотивацию многих страшных поступков. Люди воюют, чтобы жить. Крадут, чтобы жить. Ведь воля к жизни предполагает тягу к отсутствию страданий.
А разве смерть — не отсутствие страданий? Абсолютная утопия для тех, кто видел только скорбь.
На самом деле — нет. Это отсутствие страданий без «быть». Без счастья, которое могут испытать все, кому повезло существовать. Мёртвый отказывается не только от страданий, но и от счастья простого существования. Даже от счастья видеть рассвет. Может, поэтому люди плачут, когда знают, что живут свой последний рассвет. Надоевшая лапша внезапно оказывается безумно вкусной, а раздражающие ранее родственники — самыми замечательными, любимыми людьми.
«Быть» не сравнится с «не быть».
Именно поэтому люди выбирают «быть». Даже если это предполагает становление чудовищем.
Единственное, что он чувствовал — боль. Словно всё его тело — огромный сгусток невероятной боли. Во рту ощущался мерзкий железистый вкус, который не получалось сплюнуть, один глаз залила кровь. Даже дышать было больно, поэтому мужчина рефлекторно старался не делать слишком глубоких вдохов.
— У него уже неделю продолжают открываться раны, — раздался испуганный женский голос. — Я боюсь. Я за него… безумно боюсь.
Жаклин. Нолан ни с кем не мог перепутать её нарочито-сладкий, чуточку грустный тембр. Похоже, она не отходила от его постели все эти дни. Пока он валялся здесь под капельницей, при смерти. И никто из стаи не стал вызывать скорую, потому что он… мог совершенно случайно не справиться с болью, которую ощущал, и обратиться в монстра, который разорвёт всех вокруг. Разнесёт пол больницы вместе с невинными людьми.
— Ещё бы, блядь, у него сломана рука, позвоночник, трещина в черепе. Но он уже не умрёт, — раздался печальный голос Генри. — Уже нет. Не беспокойся насчёт этого. Беспокойся насчёт того… в какую неведомую херь он превратился, когда задушил ту мразь!! Помнишь это⁈ Он сам стал как та мразь, я думал, я обосрусь!!
— Я помню, — недовольно пробормотала Жаклин, будто слышала эту историю не меньше чем в пятый раз. — Он убил монстра. Попробовал его кровь. И… похоже, сам им стал. Я не знаю, как это работает точно, но мы знаем наверняка, что теперь Нолан — новое чудовище.
— Я попросил парней обыскать его берлогу, и вот что они там нашли. Сейчас покажу фотки, — раздался звук сминающейся ткани — похоже, Альфа лез в карман.
— А это… это что такое? Это буквы? Это латынь, я не поняла?
— Ну, по ходу. Латынь и какие-то ритуальные круги под землёй. Кто их там нарисовал — хуй его знает. Если честно, я в ахуе с того, что тут происходит. Я думал, что монстр… ну… монстр. А не ебучий мутированный вервольф. Какая жуть!
— Да уж, — Жаклин вздохнула.
В тот же момент Нолан ощутил у себя на лбу холодную марлю. Хотел что-то сказать, но язык онемел. Конская доза обезболивающих и противовоспалительных в капельнице мешала думать.
— И что теперь будет? — грустно пробормотала девушка. — Он — наш брат. И сын… сам знаешь, кого. Мы не можем…
— Об этом не может быть и речи! — рявкнул Генри. — Мы… что-нибудь придумаем.
— Смотри, смотри, Генри. Я вбила этот текст, который ты скинул на фото, в переводчик. Тут написано: «Если ты хочешь покинуть это место, оставь здесь самое дорогое, что у тебя есть». Как думаешь, что это значит? Если там круги под землёй — может, это алтарь? Для жертвоприношений?
— Не ебу, — Альфа обречённо вздохнул, затем, судя по звукам, присел на кровать рядом. — Слушай. Есть такая история. Мне рассказывал отец, когда я был мелким. Ну это… поверье, сказка, не более того. Типа… как появилось первое чудовище. Короче, жил-был, значит, лесник в этом лесу. Веков пять назад, а может и ещё раньше. И этот лесник был ебнутым. Местные считают его образ духом леса, но на самом деле это нихуя не дух леса! Отец говорил, что это старый одинокий оборотень, который тронулся умом оттого, сколько тут жил. Этот лес свёл его с ума. Однажды он стал волком… и больше не смог стать человеком. Никогда. Я обосрался тогда с этой истории! Даже боялся прихода полнолуния. А теперь думаю. По ходу, этот мужик и был первым чудовищем. Реально. Как люди мутируют из-за токсических отходов, так и он мутировал, когда десятилетиями сидел в этой проклятой зоне. Ебучий лес сделал его своим рабом. Мужик потом убивал всех подряд, набрал силу. И стал передавать своё безумие… не знаю как — через кровь? Через молчаливое посмертное проклятие? Вообще не знаю. Это тупо домыслы. Если монстра задушить бескровно — его проклятие передастся или нет?
— Стрёмная история, — Жаклин съёжилась. — Откуда тогда вот это послание на стене пещеры? Круги? Лес нарисовал?
— Я думаю, монстров было несколько. От четырёх до десяти. И раз Нолан всё ещё человек, значит, это проклятие захватывает разум не сразу. То есть… есть время, прежде чем капитально съедет крыша. Может, кто-то из чудовищ, пока ещё был в здравом уме, обращался к ведьме? Или типа того? Понял, что пахнет жареным — и понёсся что-то делать с этой хуйнёй. И уже ведьма высекла в пещере жертвенный круг. И оставила на стене письмо. Мол… лес принимает дары. На откуп.
— Я не ведьма, я не знаю всех тонкостей, — Жаклин потупила глаза. — Но говорят… если принести жертву во славу чего-то, это «что-то» становится сильнее. Исходя из того, что ты рассказал, монстр, по сути, — оборотень-мутант, который охраняет лес от посягательств. Но лес согласен отказаться от охранника в обмен на жертву, потому что жертва сделает его сильнее — как явление.
— Ты говоришь об этих деревьях так, будто они — живой организм. Не надо, — Генри явно скривился. — Это просто… аномальная зона. Зона отчуждения. У неё нет разума. Тупо есть последствия токсичности, и всё. Мы в этот токсик ныряем, но мы в нём не живём — мы живём на окраине. Так что с нами всё нормально.
— Я не знаю, живой он или нет, я просто рассуждаю, — процедила девушка. — Чтобы подумать, как мы можем помочь Нолану. На самом деле, текст в пещере очень жуткий. Потому что… типа… чем выше важность жертвы для того, кто её приносит, тем сильнее от неё эффект. А тут надо… отказаться от самого важного, что у тебя есть. Что у нас самое важное? Мать? Отец? Муж? Жена? Лучший друг? Это безумие!
— Да. А самое стрёмное… что лес всё равно потом сведёт с ума ещё кого-нибудь. Кого-нибудь, кто в нём задержался — и всё начнётся заново.