Дневник Берии

После нашей драки мы с Борисом пребывали в состоянии непрочного мира. Он был в приподнятом настроении, с рассвета до поздней ночи стуча по машине Каменева, а мне оставалось лишь заниматься кропотливой редактурой, подправляя или смягчая непристойные и отвратительные сексуальные выходки в послевоенной карьере Берии. О политической клеветнической кампании больше не упоминалось: она была благополучно напечатана на русском языке, предназначаясь единственно для глаз миссис Бернштейн. Кроме того, у меня не было особого желания возобновлять дискуссию. Казалось, что похмелье после нашей ночи во Флоренции преследовало меня следующие две недели с навязчивым ощущением обреченности. Я все еще сильно тревожился. Однажды даже проснулся ночью, весь в поту, представив себе этого лысеющего мужчину с рыбьими глазами и пенсне, поднимающегося из безымянной могилы, чтобы объявить нас с Борисом своей последней жертвой.

В наше последнее утро, когда два объемистых машинописных текста были уложены в багажник «ситроена» и мы в последний раз отправились в путь по дороге в Гайоле, я не испытал того душевного подъема, который обычно чувствовал, завершив роман. Борис настоял на том, чтобы отпраздновать это событие в баре «Гарри» во Флоренции, и я неохотно к нему присоединился, попивая апельсиновый сок.

Нам потребовалось пять дней, чтобы добраться до Булони, по пути мы остановились в шести ресторанах с двумя звездами «Мишлен» и в паре ресторанов с тремя звездами. Каждый раз, когда мы выходили из машины, Борис вытаскивал чемодан с машинописными текстами и хранил его между коленями под столом или под кроватью в каждом отеле, опасаясь, что его украдут или потеряют.

Кембридж встретил моросящим летним дождем. Неделя гребных гонок закончилась, шатры были разобраны, промокшие плоскодонки стояли на якоре у мельницы, словно ряды барж. Наша встреча с миссис Бернштейн была назначена на пять часов. Я припарковал «ситроен» у одних из боковых ворот Королевского колледжа, ведущих в Уэббс-Корт.

– Если бы не шел дождь, – сказал Борис, – мы могли бы провести переговоры на плоскодонке – где-нибудь, где нас не увидят.

– Ради бога, кто вообще нас увидит? И не напугай девушку, – добавил я, когда мы вошли во двор и направились к входам на лестницы, обозначенным в алфавитном порядке. – Возможно, ей больше понравится быть почетной гостьей Королевского колледжа, чем нарушать закон.

Мы дошли до лестницы «E», где «МИСС Т. ШУМАРА» значилась третьей в списке из шести имен.

– Это она! – воскликнул Борис. – Шумара – грузинская фамилия, ее девичья фамилия.

И пока он шел передо мной по знакомому темному коридору, я поймал себя на том, как администрация колледжа, столкнувшись с этим внезапным вторжением женщин, справилась с проблемой разнополых омовений.

Миссис Бернштейн пригласила нас войти. Она лежала, свернувшись калачиком, на неубранной кровати, занимавшей почти всю стену, курила и читала французскую книгу в мягкой обложке.

– Мистер Мэллори? Мистер Дробнов? Ах да.

Она лишь потушила сигарету и закурила новую из лежавшей на подушке пачки «Капрал».

– Чай или кофе вам не предлагаю – плита на кухне сломана. Хотите виски? Или херес?

Ее английский был неторопливым и уверенным, акцент скорее французский, чем русский.

Борис выбрал виски, и она указала на полупустую бутылку на полке у газового камина. Я сел в кресло. Борис налил себе и остался стоять. Наша хозяйка по-прежнему не двигалась.

Хотя она лежала на кровати, я мог видеть, что это высокая, крупного телосложения женщина, скорее эффектная, чем красивая, в джинсах и черном свитере, не скрывавшем отсутствие лифчика. Она была боса, ногти на пальцах ног кроваво-красные; черты лица резкие и выразительные, прямой нос, густые волосы цвета полированных каштанов. На вид ей было где-то от тридцати до тридцати пяти.

– Если хотите воды, – сказала она Борису, – на кухне есть кран.

Он кивнул.

– Можете и мне налить, – добавила она.

Пока он наливал, я оглядел комнату. Это была крошечная студия окнами на двор, настолько темная, что горел свет. В ней не было ничего даже отдаленно женственного, и мне пришло в голову, что это уменьшенная копия мюнхенской квартиры Бориса: заваленный бумагами стол, книжные полки, забитые изданиями на французском и русском.

– Итак, вы вместе написали книгу, – сказала она, закидывая руки за голову. – Половина на английском, половина на русском, и хотите, чтобы я перевела ее на грузинский?

– На мингрельский диалект, – уточнил Борис.

– Так вы знаете, что я мингрелка?

– Об этом писали в газетах, – сказал я.

Миссис Бернштейн посмотрела на меня черными с поволокой глазами.

– Это собеседование? Официальное собеседование?

Но прежде чем я успел ответить, она что-то сказала по-русски Борису, мечущемуся, как беспокойное животное в клетке. Он ответил чем-то, что звучало как поток русских ругательств.

Она пожала плечами и повернулась ко мне.

– Мистер Мэллори, давайте разберемся. Вы, как говорится, старый выпускник Королевского колледжа, и пишете мне – совершенно незнакомому человеку – из Западной Германии, предлагая выполнить для вас специальную переводческую работу. А теперь вы хотите, чтобы книгу перевели не на грузинский, а на мингрельский диалект. Верно?

Я кивнул. Борис сделал глоток виски.

– Очень хорошо. Сейчас за пределами Советского Союза живет от силы несколько тысяч грузин, большинство из них в Париже. Из них мало кто говорит на мингрельском языке. Поэтому я задаюсь вопросом: что все это значит? Если, конечно, вы не собираетесь тайно переправить эту книгу в Советский Союз?

Борис, расхаживавший по тесной комнате, встал и открыл рот, но она подняла руку.

– Пожалуйста, дайте мне закончить. Все мингрелы в Советском Союзе говорят на грузинском, и большинство из них знают русский. Так зачем переводить на мингрельский?

Борис допил виски и, не спрашивая, налил себе еще. Лицо его сильно покраснело.

– Вы задаете слишком много вопросов! – воскликнул он. – Мы еще даже условия не обсуждали!

И он снова разразился потоком слов на русском.

Миссис Бернштейн сказала что-то, от чего он покраснел еще сильнее, и повернулась ко мне.