Дневник Берии

– Ты просто боишься расстроить этих кровожадных гангстеров в Кремле. Думаешь, раз они носят костюмы и галстуки и поднимают тосты с вашими западными дипломатами под люстрами, значит, они хорошие парни? Ха! Или ты думаешь, что у кого-то из этих тварей, переживших Сталина и находящихся сегодня у власти, нет литров крови на руках!

Я снова понял, что это бесполезно. У Бориса был такой вид, словно он наслаждался своей грандиозной шуткой.

– Беда твоя, mon cher, в том, что в душе ты плейбой. Все, чего ты хочешь, – это большой скучный чек. Чтобы покупать девочек, шампанское и «феррари».

– «Мазерати», – поправил его я. – А чего хочешь ты? – добавил, недовольный, что он назвал меня плейбоем.

– Поиметь этих кремлевских ублюдков, – сказал он. – Поиметь их, устроив крупнейший политический скандал, который когда-либо видел мир!

– Никто тебе не поверит. Ты же это знаешь. Ты сам сказал, что у КГБ, скорее всего, есть образцы того, что писал Берия, – возможно, какие-то его секретные архивы, даже подлинный дневник. Так какой смысл сосредотачиваться на грубой клевете?

Борис усмехнулся:

– Ты забываешь про десять процентов масла. Старая поговорка диктаторов: «Большая ложь эффективнее всей правды».

Я устало отвернулся и, спотыкаясь, поднялся по ступенькам к дому.

– Борис, я тебе больше не нужен. Я закончил свою порнокарьеру. Можешь вставлять сколько угодно политической чепухи. Только тебе придется нанять нового шофера для покупок.

Подойдя к двери, я услышал, как со скрипом откинулся его стул, а его голос с необычно сильным акцентом проревел:

– Ты никуда не убежишь! Мы заключили соглашение – пятьдесят на пятьдесят! В любом случае я готовлю всю еду. Без меня ты умер бы с голоду.

Я поспешил в ванную и встал под теплый душ, пытаясь рассуждать спокойно. Спор с Борисом только укрепит его упрямство. Пришло время свалить. Еще мокрый после душа, я зашел в спальню и начал собираться. Я бросал свои вещи как попало, слишком разгоряченный и утомленный, чтобы думать о чем-то, кроме скорейшего отъезда.

Я почти закончил, когда явился Борис. Я до сих пор не знаю, что беспокоило его больше всего: перспектива потерять машину? Моя доля расходов? Мое соавторство? Или просто унижение от того, что не удалось выиграть спор?

Он стоял в дверях, сжав кулаки, его дряблое лицо посерело…

– Бежишь домой? К своему врачу? К своему чертовому психотерапевту? Чтобы он привел тебя в порядок? Вправил мозги!

И тут я его ударил. Его лицо расплылось, мягкое и влажное под моими костяшками. Он вскрикнул, а я снова бросился и ударил его в плечо. На несколько секунд воцарился хаос. Он подскочил и толкнул меня, все еще голого, назад, на кровать. Я инстинктивно отбивался сначала одной ногой, потом другой, и одна ступня угодила в цель. Вставая, я услышал его стон и увидел у него на лице кровь. Он что-то сказал по-русски, а я быстро обошел его, схватил с кровати уже сложенные вещи и потянулся за чемоданом, когда что-то твердое ударило меня по затылку.

Я лежал лицом вниз в луже воды, на плитке валялись полевые ромашки и осколки глиняного кувшина, подаренного Борисом, дабы скрасить суровость моей комнаты.

Я поднялся и дотронулся до большой шишки на макушке. У меня закружилась голова, и меня затошнило. Бориса нигде не было. Я вернулся в ванную, умылся, оделся и отнес чемодан в машину. Шишка болезненно пульсировала. Я завел мотор и, тихонько хрустя гравием, поехал к грунтовой дороге. Бориса все еще нигде не было видно. На последнем повороте, прежде чем дом скрылся из виду, мне показалось, что я заметил в зеркале заднего вида мелькание его полосатых шорт, и не без удовольствия вспомнил, что сегодня днем я собирался съездить в Гайоле, поскольку еды оставалось от силы на перекус. Теперь он был один, и ему предстояла пятикилометровая прогулка до городка.

Эта мысль подбадривала меня до самой автострады, где я свернул на север, в сторону Флоренции. Я ехал медленно, без всякого плана. В городе было душно, он был забит автобусами и туристами с обнаженными руками и ногами цвета вяленой ветчины. На мгновение они мучительно напомнили мне Бориса, и я проклял всех русских.

Я припарковался у отеля «Эксельсиор». Внутри было прохладно и тихо, я сел в глубокое кожаное кресло и заказал коктейль под названием «Монсеньор», самым слабым ингредиентом которого было шампанское. Это был первый алкоголь, который я пил за восемь месяцев, и я испытал извращенное греховное наслаждение. На вкус он был восхитительно невинен. Я допил его и заказал еще один, он убаюкал меня и лишил сил. День проходил мирно. Мне было уже все равно: прошлое расплылось, будущее стало пустым, я заказал третий «Монсеньор», и пошло-поехало… Позже я оплатил дорожным чеком сумму, которой мне хватило бы на неделю проживания во Фрабекки. Не доверяя себе с «ситроеном», я взял такси до ресторана «Сабатини».

Там было очень многолюдно, и мне пришлось ждать несколько минут. Затем метрдотель провел меня через отделанный панелями зал в дальний угол. За соседним столиком Борис с аппетитом уплетал оссобуко.

– Садись, товарищ.

Он кивнул в сторону стула напротив, одновременно подавая знак, чтобы ему принесли новую бутылку «Фраскати». Он выглядел спокойным и довольным; единственными следами дневной драки были небольшая ссадина на левой щеке и порез на верхней губе, который он неуклюже залепил кусочком ваты.

– Как ты сюда попал? – наконец спросил я.

– На такси: в Гайоле меня отвез Гоки на своем мотороллере.

Он явно знал, что я выпил, и вылил остатки вина из бутылки мне в бокал.

– Итак, mon cher, настроение улучшилось? Достаточно хорошее, чтобы поговорить серьезно.

– О чем?

Борис позвал проходившего мимо официанта и, не посоветовавшись со мной, заказал коктейль из креветок и оссобуко.

Он наклонился ко мне через стол.

– Об убийстве Сталина.

– Убийстве?

– Верно. Это прямой результат «дела врачей».

– Кто его убил?

– Конечно, Берия, чтобы спасти свою шкуру. Ты помнишь великий девиз Сталина: «Членов Политбюро надо часто менять»? Что ж, настала очередь Берии, и он отреагировал соответствующим образом.

– Откуда тебе известно?

– От самого Берии. Из его дневников – откуда еще? – Он усмехнулся и ткнул ножом в мой бокал. – Выпей вина, mon cher. Это сделает тебя более восприимчивым к изяществу моего плана.

Он доел остатки с тарелки, достал пачку машинописных листов на русском.