Дневник Берии

– Вы задаете слишком много вопросов! – воскликнул он. – Мы еще даже условия не обсуждали!

И он снова разразился потоком слов на русском.

Миссис Бернштейн сказала что-то, от чего он покраснел еще сильнее, и повернулась ко мне.

– Мистер Мэллори, ваш друг не очень-то помогает. Я не сотрудница какой-либо разведывательной службы, но предположение, что могу ею быть, меня не слишком оскорбляет. При этом я понятия не имею, кто вы такие. В конце концов, когда речь идет о контрабанде рукописей в Советский Союз, это происходит постоянно. Меня эта мысль не беспокоит. Но мне нужно закончить докторскую диссертацию, и, если вы хотите, чтобы я помогла вам с какой-то секретной переводческой работой, связанной с мингрельским диалектом, вы должны, по крайней мере, с самого начала быть честными. А также заплатить мне по приличной ставке, а не жалкие три фунта за тысячу слов.

– Дело не столько в честности, – сказал я, – сколько в осмотрительности. Как для вашего, так и для нашего блага. Могу лишь сразу сказать, что это не будет ввезено контрабандой в Советский Союз. Во всяком случае, не нами. Нами написано сто тысяч слов, и мы хотим, чтобы вы перевели их на мингрельский язык, а затем мы попытаемся продать их американскому издателю.

Миссис Бернштейн сидела совершенно неподвижно, уставившись на пальцы собственных ног; затем закурила еще одну сигарету, медленно распрямила колени, подошла к полке у газового камина, налила стакан, вернулась на кровать и некоторое время лежала, куря и потягивая виски. Наконец она села и кивнула. Говоря, она не смотрела ни на кого из нас.

– Мы, грузины, не сыграли большой роли в русской истории – в основном прятались под юбкой матушки России, спасаясь от персов. Лишь около пятидесяти лет назад мы начали обретать себя, породив целую банду правителей, которыми мог бы гордиться Иван Грозный. Худшим был сын пьяного сапожника Иосиф Джугашвили, более известный как Сталин. Но он не был мингрелом, хотя таких в его окружении было несколько. Самый одиозный из них в 1953 году стал, как говорится, «фигурой умолчания». – Она улыбнулась. – Я угадала?

Никто из нас не произнес ни слова. Борис даже перестал расхаживать по комнате.

– Сколько вы рассчитываете за это получить? – спросила она.

– Три миллиона долларов, – сказал Борис. – Вы получите процент, если проект окажется успешным.

Она приоткрыла губы, и дым рассеялся по комнате.

– Три миллиона долларов, – тихо повторила она. – Разумеется, мне нужно, чтобы это было зафиксировано в письменном виде.

– Разумеется, – сказал я. – При условии, что вы вообще никогда никому не передадите ни слова из этого разговора, даже о факте нашего с вами знакомства, ни сейчас, ни позже.

Миссис Бернштейн тихо рассмеялась.

– Вы думаете, я пойду в холл и примусь сплетничать с кучей длинноволосых аспирантов и дряхлых преподавателей? Они – большинство из них – вообще не поймут, о ком я говорю, если это тот, о ком я думаю: «Берии-я».

Она произнесла это на мингрельском диалекте, с долгим «и».

– Они, наверное, решат, что это цветок или, быть может, какая-нибудь тропическая болезнь.

Миссис Бернштейн снова рассмеялась, а потом серьезно добавила:

– Я же не дура, знаете ли.

– Я это понимаю, – сказал я, пока Борис допивал виски.

– У Берии есть живые родственники, – продолжила она, – которые живут в России. Кого из них вы выбрали?

– Самого Берию, – сказал я. – Его дневники с 1945 года до самой смерти.

– Вы специалист по Берии?

– Борис. Я просто помогал с написанием текста.

Она кивнула.

– Я только потому спросила, что очень немногие что-либо о нем знают. Он очень интересная тема, если, конечно, удастся убедить американского издателя поверить в это. Но, похоже, в наши дни они верят практически всему.

Миссис Бернштейн посмотрела на часы.

– Нам лучше встретиться позже, за ужином. Мне нужно пойти повидаться со своим научным руководителем – старым дураком, который называет себя профессором русской литературы. Он очень милый, но я обнаружила, что я поневоле учу его больше, чем он меня.

Она встала.

– Я уже заказал столик, – сказал ей я.

– Мы встретимся с вами в каком-нибудь укромном месте в семь тридцать, – предложил Борис.

– Заходите в бар в «Синем кабане». И купите мне еще полбутылки виски. – Улыбаясь, она открыла дверь. – Должна сказать, вы оба очень доверчивы. Или, быть может, просто оптимисты? Тем не менее за три миллиона долларов…

Последние ее слова разнеслись по коридору. Она закрыла за собой дверь и пожала нам обоим руки.

– Увидимся в семь тридцать.

Миссис Бернштейн помахала рукой и скрылась в главном дворе.

– Хорошая, волевая грузинская женщина, – сказал Борис, кивнув самому себе. – И умная.

– Умная – это еще мягко сказано. Но если она так быстро нас разоблачила, одному Богу известно, сколько времени потребуется профессионалам!

– Не волнуйся, mon cher, – успокоил меня Борис, когда мы садились в машину. – Говорю тебе, с ней все в порядке.

– Ну, даже если и нет, то все равно сейчас уже слишком поздно что-либо предпринимать.

Мы повернули в сторону Кингс-парад.

Ресторан располагался на лужайке с видом на Кембридж. Первые пятнадцать минут Борис изучал меню, а Татана – как я теперь ее называл – рассказывала мне о своей жизни в Париже, где она преподавала русский язык в лицее, и о том, как она в детстве три года училась в балетном училище при Большом театре.

Борис вернул бутылку бургундского, сославшись на то, что она испорчена пробкой; заказал вино для всех нас, потом передумал, снова передумал и заказал то же самое, – и все это громогласно, на весь зал. Татана не выказала удивления его поведением и, куря одну французскую сигарету за другой, пила вино наравне с Борисом.

За ужином все шло хорошо. Борис вскоре взял инициативу в свои руки, рассказав все – или столько, сколько возможно, не давая ей прочитать весь текст. Что касается контракта, было решено, что мой лондонский адвокат – компетентный юрист без особого воображения – составит официальный договор, гарантирующий нашему переводчику десять процентов от всего, что мы заработаем.