Дневник Берии

Если бы Бориса просто интересовали деньги. Но, несмотря на всю его безудержную расточительность, жадность, одержимость азартными играми и сумбурную щедрость, он, казалось, полностью отошел от главной цели нашей работы. Он писал уже не для широкой публики, а назло небольшой группе ученых и еще меньшей компании аппаратчиков, правившей второй по могуществу державой на земле. Я уже представлял его девиз, когда он закончит работу над книгой: «Я построил часы – теперь я хочу услышать, как они тикают!»

В пыльной жаре меня пробрал озноб. Я выпил слишком много кофе, и у меня дрожали руки.

* * *

Когда я вернулся, Борис ел на кухне. Он ел стоя, руками, а его босые ноги оставили мокрые следы на каменном полу. Я заметил, что кутикулы его указательных пальцев огрубели от стальных клавиш пишущей машинки Каменева.

Я взял вилку, насадил на нее кусок дыни и сказал:

– Знаешь, что британцы до сих пор хранят досье на каждого англичанина, воевавшего в Испании? А ведь мы даже не полицейское государство.

Борис рассмеялся с набитым пармской ветчиной ртом.

– Те же самые идиоты, которые наняли Филби и отправили Гая Бёрджесса в Вашингтон?

– Американцы хранят свои архивы в огнеупорных туннелях, – продолжал я, – длиной несколько миль, глубиной шестьсот футов и за пределами радиуса поражения атомной бомбы средней мощности, сброшенной на центр Вашингтона. Когда ты заходишь в лифт, тебя фотографирует камера полароида, снимок вводится в компьютер, распознающий лицо еще до того, как ты успеваешь спуститься. В Сайгоне я встретил побывавшего в туннеле американца, и он сказал, что там даже охраны не было. Если компьютеру не нравится твое лицо, стальные двери просто не открываются, срабатывает сигнализация, и лифт резко возвращает тебя обратно на поверхность.

Борис отправил в рот кусочек ветчины, вытер пальцы о бермуды и повернулся к двери. На уличном столе лежала стопка напечатанных листов, раскиданных, как сломанный веер. Он сел, посмотрел на торчавший в пишущей машинке полунапечатанный лист, напечатал пару кириллических букв и с грохотом, похожим на звук плохо смазанной трещотки, вернул каретку назад.

– Mon cher, позволь мне кое-что тебе сказать. Вы, англичане и американцы, судите об эффективности ваших секретных служб в основном по шпионским романам. Ваш герой пьет польскую водку, а злодей заказывает к рыбе красное вино? Чистая фантазия! О реальных деталях вы ничего не знаете, что бы вам ни рассказал ваш друг в Сайгоне.

– Но ты-то знаешь? Например, о КГБ?

Я снова сел на террасный парапет напротив него.

– Борис, расскажи мне про КГБ.

Он бросил на меня быстрый подозрительный взгляд, затем налил себе остатки вина, мутно-желтого, как моча.

– Я не эксперт, у меня нет личного опыта, – сказал он, защищаясь. – Но могу сказать тебе, что они не так уж чертовски эффективны, как думает большинство западных обывателей. Типичный пример, скажем, произошел сразу после советского вторжения в Чехословакию в 1968 году. Министром иностранных дел Чехии в то время был Иржи Гаек, который в момент вторжения случайно оказался в Югославии и вылетел прямо в Нью-Йорк, где в ООН обрушился с критикой на русских. Москва смутилась, КГБ судорожно пытался найти компромат на министра. Они подумали, что им повезло, потому что в их досье говорилось, что Иржи Гаек – это псевдоним чешского еврейского писателя, настоящая фамилия Карпелес, который прославился в Пражскую весну Дубчека 1968 года так называемыми «либеральными» взглядами. Советская пресса немедленно осудила его как сионистского самозванца и подкрепила обвинения цитатами из его «антисоветских заявлений». Казалось, все шло хорошо – особенно антисемитский аспект, который всегда идет в России на ура, – пока министр иностранных дел не указал, что Карпелес – совсем другой человек, который на самом деле эмигрировал в Израиль до вторжения русских. Сотрудники КГБ просто перепутали свои досье. И они действительно извинились перед министром – нечто неслыханное во времена Берии.

– Ты хочешь сказать, что сотрудники КГБ не только некомпетентны, но и вежливы?

– Я просто говорю тебе, что, как и все крупные организации, они становятся жертвами собственной бюрократии. Они считают, что если чего-то нет в их досье, то этого не существует. А если что-то в их досье есть, то это считается истиной в последней инстанции. Они не способны на гибкость или воображение – они все больше напоминают не секретных агентов, а клерков. С ЦРУ – та же история. Ты ведь встречал агентов ЦРУ во Вьетнаме?

Я кивнул.

– Обычно они носили либо бороды, как у Че Гевары, либо белые носки с коричневыми туфлями. Но что вдруг сделало КГБ таким цивилизованным?

– Не цивилизованным, mon cher. Осторожным. Здесь есть важное отличие. При Берии КГБ функционировал как отдельное правительство – своего рода мафия, подотчетная только своему боссу. Иногда палачей казнили, мучителей пытали, но, по сути, они ни перед кем не отчитывались вне организации. Затем появляется Никита на XX съезде со своей знаменитой атакой на «отклонения от норм социалистической законности», и после этого все уже никогда не было прежним. Советский уголовный кодекс – всеобъемлющий документ, и как минимум одна статья – семидесятая, о распространении антисоветской пропаганды, – может быть истолкована практически как угодно режиму. Но в то же время ребятам нужно быть осторожными. Если они допустят ошибку в деле, больше нет никакой гарантии, что в какой-то момент в будущем это не вменят им в вину. Что сильно портит им веселье.

– Держу пари, так оно и есть. Полагаю, сейчас ты скажешь мне, что они не разобрались в своих досье на товарищей Шелепина, Гречко и Брежнева? Или ты просто надеешься на то, что они посчитают свои досье неполными? Что в комсомоле никогда не вели досье на гомосексуалистов и педофилов? Что разведка Красной армии или Смерш упустили какие-либо подробности о деятельности Гречко в Германии в 1945 году? Что у них нет целых архивов фильмов, снятых на вечеринках Александрова, – вероятно, по указанию самого Берии? А как насчет бедного старика Алексея Косыгина? Ты сам сказал, что они знают все подробности о его участии в «ленинградском деле». Так почему не рассказать остальным? Попытать счастья? Надеясь, что какой-нибудь американский издатель просто не сможет устоять перед искушением или слишком испугается, что кто-то его опередит? – Я замер, задыхаясь от жары. – Да ладно, Борис, ты же знаешь, что к чему. Мы пишем серьезную книгу. Давай продолжим!

Он улыбнулся.

– Чего ты так боишься, mon cher?

– Боюсь?