Дневник Берии

Но есть еще одна причина выбрать Венгрию. Помнишь, я говорил, что чем больше секретности вокруг источника книги, тем лучше? Что ж, я думаю, нам стоит добавить в эту секретность несколько подсказок. Просто чтобы помочь шпионам разобраться. Дать им конфиденциальное письменное показание под присягой какого-нибудь венгра, в котором он подробно поведает, как книга попала к нему в руки. И я думаю, что знаю нужного человека. Старый венгерский коммунист, ветеран войны в Испании, воевал против Гитлера в Красной армии – получил звание полковника и орден Ленина – и занимал довольно высокое положение при режиме Ракоши, прежде чем в 1952 году ушел в отставку и отсидел пару лет в тюрьме. Он очень храбрый человек – и хороший шутник! Он, кстати, в 1950 году по ошибке арестовал вашего бывшего настоятеля Кентерберийского собора, Хьюлетта Джонсона, во время его государственного визита в Венгрию. Ты должен заставить его рассказать тебе всю эту историю – она действительно очень занятная.

– Ты хочешь, чтобы с ним встретился я?

Борис кивнул.

– Ты с ним прекрасно поладишь – он был одним из руководителей восстания и на шесть лет депортирован в СССР. Сейчас он живет в Будапеште на советскую военную пенсию и пишет на досуге стихи.

– Как ты с ним познакомился?

Борис сделал паузу, ковыряя в зубах.

– Он подружился с моим отцом во время войны. Я был еще школьником, когда впервые его увидел. Но после побега на Запад мы поддерживали связь – через третье лицо. А потом в прошлом году… – Он снова сделал паузу, прикрыв тяжелые веки. – Должен предупредить тебя, Том, я никогда ни с кем об этом не говорил. Это строжайшая тайна. Если ты хоть словом…

Внезапно он повернулся и попросил пива. Я ждал.

– В прошлом году со мной связался один венгр. Ему удалось очень хитрым окольным путем попасть в Россию, и он неожиданно завладел одной рукописью.

Он понизил голос и произнес фамилию русского писателя, который был на свободе, но на грани посадки, в Советском Союзе его произведения были запрещены, однако опубликованы на Западе и получили всемирную известность.

– Этот венгр привез его последний роман, который должен выйти осенью. Нам интересно то, как ему удалось вывезти рукопись. Метод очень хитроумный, и, если будешь с ним тактичен, он, возможно, согласится описать его в аффидевите для американцев. И именно так, по нашим словам, контрабандой вывезли дневник Берии.

– Как зовут этого венгра?

– Ласло Ласло. Это имя не по паспорту, но друзья зовут его именно так. Мы шутим, что он родился в 1919 году в Баден-Бадене! – хохотнул он.

Я подождал, когда Борис отсмеется, и сказал:

– Борис, а не слишком многое ты принимаешь как должное? Во-первых, если этот человек не маньяк, он не станет писать официально заверенное признание в том, что контрабандой вывез из России мирового значения рукопись и передал ее совершенно незнакомому человеку.

– Я с ним свяжусь и дам необходимые заверения. Не волнуйся. Он доверится любому, кому доверяю я. Он человек чести. Мы, конечно, предложим ему немного денег, но он, скорее всего, откажется.

– Хорошо. Но что, если его имя станет известно? Мы можем запросто подставить беднягу, если коммунисты узнают, чем он занимался.

На мгновение Борис показался почти обеспокоенным, его глаза быстро забегали по ресторану.

– Нет, – произнес он с большей уверенностью, чем читалась на его лице. – Аффидевит будет подан американскому адвокату в строжайшей тайне. И даже если пойдут слухи, мы опорочим адвоката и издательство по всему миру!

– А ЦРУ?

Борис фыркнул.

– Ты слышал, чтобы ЦРУ кому-нибудь что-нибудь передавало? Они даже в Министерство юстиции не передали аудиозапись по делу о документах Пентагона. Эти парни прижимисты, как бурундуки.

– Надеюсь на это, – сказал я. – Значит, издатели довольны и ЦРУ тоже. И что это нам дает?

– Чертову кучу денег! – сказал Борис с довольной улыбкой.

– А как сама сделка? Мы ведем переговоры через агента?

– Никакого агента! – воскликнул Борис. – Мы не можем себе позволить привлекать посторонних, кроме грузинского переводчика. Я в любом случае не собираюсь платить никаких чертовых комиссионных какому-то литературному паразиту. Мы работаем напрямую: я – с издателями, ты – с Ласло Ласло.

– Агент не помешает, – настаивал я, – тогда мы вообще не засветимся. Ты сам говорил, что они могут на нас выйти. Не поставит ли нас наша работа на «Радио Свободная Европа» под двойное подозрение – тебя из-за твоего прошлого, а меня как писателя? Они довольно быстро сложат дважды два и сообразят, что к чему.

Борис откинулся на спинку кресла и похлопал себя по животу.

– Не совсем. Видишь ли, у этой медали две стороны. Подозрения у них возникнут, кто бы мы ни были. Но потом они будут рассуждать так: кто и как мог вообще докопаться до чего-то подобного? Далеко не каждый. И именно «Радио Свободная Европа» – это та среда, где кто-то мог бы прознать о подобном деле. Равным образом русский или гражданин любой восточноевропейской страны, плохо знакомый с Западом, скорее всего, будет искать контакт с кем-то из сотрудников «Радио Свободная Европа». Однако в действительности этой проблемы не возникнет вообще.

Он отхлебнул пива и наклонился через стол, дыхнув на меня кровяной колбасой, которую ел на завтрак.

– Когда я сказал, что они могут выйти на нас, я имел в виду ЦРУ, а не издателей. Издателям незачем что-либо знать, пока деньги не будут выплачены. И если все пойдет так, как я думаю, сделка должна быть заключена довольно быстро – через несколько дней, возможно, через неделю. Они поймут, что конкуренция очень сильна, и, как только примут решение, не захотят тянуть.

Я кивнул, но ничего не сказал. Все это звучало пугающе просто, но разве не просты все великие аферы в истории – мошенник продал Эйфелеву башню на металлолом, а спустя две недели вернулся и продал ее снова? И я должен признать, что на первый взгляд не нашел в рассуждениях Бориса очевидных изъянов. Но с тем фактом, что вся эта идея перестала быть какой-то дикой абстракцией – ночной фантазией за бутылкой хорошего грузинского вина – и превратилась в серьезный заговор, с каждым часом обраставший деталями и становящийся все более логичным, мне все еще не удавалось окончательно смириться. В чем Борис, несомненно, обвинил бы мое буржуазное воспитание, и был бы, несомненно, прав.

Когда мы возвращались на работу, он настоял на том, чтобы войти после меня, сначала заглянув в столовую.