Дневник Берии

– А я журналист! – крикнул Борис, хватаясь за бумажник. – Тише, тише! Видите, журналист! – воскликнул он, размахивая своим журналистским удостоверением, словно потрепанным сезонным абонементом.

Мужчина сделал движение рукой, и из дыма, словно по волшебству, появились два официанта. Я быстро встал и протянул одному из них немного денег.

– Пошли, Борис.

Светловолосый был очень спортивен.

Борис продолжал на них орать, пока я, спотыкаясь, вел его к двери и забирал наши пальто.

– Это возмутительно! Чертовски возмутительно! По выходным куча мелкобуржуазных свиней изображает латиноамериканских повстанцев. Это не настоящий ночной клуб – никто не носит галстуки.

Он продолжал кричать, когда мы вышли на улицу и сели в «ситроен».

На время дневники Лаврентия Павловича Берии были забыты.

На следующее утро я проснулся, ощущая странную эйфорию – подобного не испытывал с момента нервного срыва, – и выскочил из постели, даже не дожидаясь, пока Борис принесет мне кофе. Он уже позавтракал, и я заподозрил, что он не спит уже давно, потому что в гостиной опять появились признаки беспорядка: на полу выросла новая стопка книг, окруженная грудой газетных вырезок, разбросанных наподобие безумной мозаики. А когда мы уходили, я заметил, что два пакета русской машинописной бумаги исчезли из мусора, все еще стоявшего в коридоре.

Только когда мы сели в машину, он нарушил молчание.

– Помнишь, о чем мы говорили вчера вечером? – небрежно спросил он. – Ну, я еще немного об этом поразмыслил. О проблеме языка – о мингрельском диалекте, на котором говорил Берия. Что ж, думаю, у меня есть решение. Я знаю группу пожилых грузин в Париже, которые держат очень хороший ресторан. Как минимум один из них должен быть мингрелом, а у большинства есть пишущие машинки с грузинским шрифтом – все грузины любят писать в свободное время. Преимущественно стихи. Ты знаешь, что в молодости Берия писал стихи, хотя они никогда не публиковались? Даже Сталин, когда учился в семинарии в Тифлисе, говорят, баловался стихами.

– Подожди! – воскликнул я. – На каком диалекте, по-твоему, говорил Берия?

– На мингрельском.

– Боже мой. Одна русская, вернее, грузинская девушка только что получила временное место в Королевском колледже Кембриджа. Помню, я читал о ней в газетах. Тогда это вызвало большой резонанс, ведь мой старый добрый колледж сдался под натиском женского движения, хотя она, похоже, девушка умная. По словам одного моего приятеля, всех старых преподавателей в колледже она дразнит, цитируя слова Сталина: «Нет такой крепости, которую не могли бы взять большевики!»

– Значит, она чертова коммунистка?

– Совсем наоборот. Пару лет назад она эмигрировала из России в Израиль, выйдя замуж за врача-еврея. Но муж погиб в Шестидневной войне, и теперь она одна, пишет диссертацию о русской диссидентской литературе.

– И ты говоришь, что она мингрелка?

– Конечно. Я этого слова никогда раньше не слышал, и поэтому оно врезалось мне в память.

– Боже мой, если ты прав! Как ее зовут?

– Бернштейн, Татьяна Бернштейн.

– По-грузински будет Татана. Ты с ней знаком?

– Нет.

– Похоже, ты много о ней знаешь, – подозрительно заметил Борис.

– Я был заинтригован. Она утверждает, у нее романтическое прошлое – в юности она училась в одном из лучших балетных училищ Москвы. И она очень даже симпатичная, судя по фотографиям.

Борис усмехнулся:

– Значит, ты предлагаешь вместо девяностолетнего ресторатора нанять симпатичную молодую студентку Кембриджа?

– Она аспирантка. И во время летних каникул будет работать над диссертацией. Но мы можем попробовать.

Борис наклонился вперед, уперев руки в колени, пока мы пробирались сквозь пробку на Леопольдштрассе.

– Ты мог бы ей написать и предложить очень выгодную, но строго конфиденциальную переводческую работу, – медленно произнес Борис. – Но она не имела бы большого преимущества перед одним из моих парижских друзей и была бы в меньшей безопасности, если только… – Он замолчал, широко раскрыв рот. – Если только… – И он издал пронзительный возглас по-русски. – Том, я придумал! Идеальное, неоспоримое решение! Деталь, которая станет неопровержимым доказательством, и даже самый подозрительный издатель или советолог не подкопаются! Слушай. Мы вписываем в дневник Берии эпизод, в котором он насилует молодую девушку из младших классов балетного училища (того самого, в которое ходила эта девушка). Мы подгоним все детали, а затем, за процент, может быть, пять, даже десять процентов, попросим эту девушку публично заявить, что ее тогда изнасиловал Берия!

Борис был так взволнован своим планом, что начал подпрыгивать на поролоновом сиденье.

– Боже мой, это великолепно! Абсолютная подлинность – бесспорная, – просто блестяще, mon cher!

Теперь он подпрыгивал, скрестив руки за головой, и что-то бормотал себе под нос по-русски.

– Ты должен немедленно ей написать, – добавил он. – Представься как выпускник Королевского колледжа и заинтересуй ее этой переводческой работой. Она наверняка бедна как церковная мышь!

– Нам бы не переусердствовать, – сказал я. – В любом случае мы идем на риск ввести третьего, совершенно незнакомого человека. Разве тебе не проще написать окончательный вариант на русском? Берия, полагаю, свободно писал по-русски?

Борис опустил руки и покачал головой.

– Гораздо менее убедительно – и слишком рискованно. Такие тайные дневники Берия мог писать только на родном языке. Если мы предъявим издателю дневник по-русски, это означало бы его перевод, что подразумевало бы участие других людей, возможно, распространение копий, даже в самиздате, что немедленно снизило бы рыночную стоимость. Кроме того, мингрельский – такой редкий диалект, что любой, кому мы его покажем, мгновенно попадется на крючок! А эта старая советская машинописная бумага сразу даст нам огромное преимущество.

– А что насчет самой машинописи? Будут криминалистические экспертизы, чтобы определить ее возраст.

– Мы возьмем старые, сильно выцветшие ленты. У меня в столе таких целая стопка.

– А при чем тут я?

– Ах, ты просто незаменим, mon cher! Я представлю факты, а ты подвергнешь их художественной обработке. Ты когда-нибудь писал порнографию?

– Собственно порнографию, как таковую, нет. Только эротику, позволяющую им поместить на обложку обнаженную девушку.