Страница 67 из 71
— Благодарю за приём, Ваше Сиятельство, — произнёс я ровным, чеканным голосом, разнесшимся по всему помещению так, чтобы мои слова отчетливо услышал каждый присутствующий в этом зале.
После этого я без тени суеты развернулся к княжескому трону спиной и направился к тяжелым дубовым дверям спокойным, размашистым и уверенным шагом уличного бойца.
В то же мгновение эхо аплодисментов сменилось звенящей, мёртвой тишиной, от которой воздух в помещении словно мгновенно застыл и натянулся до предела. Вся родовитая знать, седые генералы и сам Михайлов буквально опешили от подобной дерзости: какой-то уличный выскочка только что на глазах у всех демонстративно растоптал придворный протокол, давая четко понять, что плясать под чужую дудку он не станет. Напряженная пауза зависла над толпой, грозя прямо сейчас перерасти в открытый скандал и сорвать всю торжественность момента.
К счастью для всех, капитан Соколов мгновенно среагировал и спас ситуацию.
— Слава цесаревичу! — во всё горло рявкнул он по-командному громко, напрочь перекрывая этот давящий и опасный вакуум.
Толпе только это и требовалось, чтобы наконец-то выплеснуть накопившееся напряжение. Стоявшие у дальних колонн офицеры моментально подхватили этот клич своими лужёными глотками, следом за ними судорожно и ревностно забили в ладоши перепуганные дворяне, и новый раскатистый гул аплодисментов с прежней силой заполнил всё пространство, окончательно размазав мой дерзкий демарш и закрыв назревавший скандал.
Тяжёлые дубовые створки переднего входа захлопнулись за нашей спиной с глухим щелчком, напрочь отрезая нас от княжеского трона и ревущего зала.
Мне выделили покои на третьем этаже западного крыла дворца, и капитан Соколов, пока вёл меня по бесконечным коридорам, дважды как бы между прочим обронил слово «временные», словно искренне опасался, что я успею пустить здесь корни.
Выделенное мне жильё состояло из двух просторных комнат.
В гостиной уже весело трещали берёзовые поленья в широком камине, манили к себе два глубоких мягких кресла и изящный стол на гнутых ночных ножках, а пол покрывал ковёр такой чудовищной толщины, что по нему можно было безнаказанно ходить босиком в самый лютый зимний мороз. В спальне же возвышалась огромная кровать под помпезным балдахином, на широком матрасе которой в лучшие времена уместилась бы вся наша банда, да ещё и осталось бы полно места для какой-нибудь уличной собаки.
Вытянутые окна до самого потолка были прикрыты тяжёлыми бархатными шторами, за которыми открывался шикарный вид на центральную площадь: бронзовый конь, вздыбленный над гранитным постаментом, кольцо уличных фонарей и уходящая вниз к реке широкая улица, утопающая в бесконечных россыпях городских огней.
— До самого утра Вашему Высочеству крайне настоятельно рекомендуется оставаться внутри этих комнат, — строго произнёс Соколов, застыв у самого выхода. — Исключительно ради вашей же собственной безопасности.
— Я выслушиваю эту сказку уже четыре дня подряд, капитан, — спокойно заметил я.
— Стало быть, отлично запомнили порядок, — всё так же невозмутимо кивнул он и затворил за собой массивную дверь.
Звук его удаляющихся шагов вскоре затих в глубине коридора, однако другие шаги — тяжёлые, отлаженные, с характерным армейским скрипом сапог — никуда не делись и замерли у самого порога.
Я осторожно приоткрыл дверную створку на ширину ладони и быстро оценил обстановку: снаружи встали часовыми двое рослых солдат, и у каждого поверх мундира на кожаном ремешке болталась медная штуковина, напоминающая толстый компас без стрелки. Точно такие же блокираторы мне уже доводилось видеть в тюремном изоляторе. Приборы, сделанные специально для контроля над такими, как я.
Я тихо закрыл дверь, понимая, что клетка лишь сменила адрес и разрослась в размерах, но ничуть не изменила своей истинной сути.
Да уж… надо будет с этим что-то делать.
Служанка постучала ровно в семь вечера, и я тут же подумал, что Пётр нисколько не соврал — в мои покои действительно отправили бывалую и проверенную работницу.
На пороге стояла женщина лет сорока, плотная, низкорослая, с гладко зачёсанными седеющими волосами и совершенно непроницаемым лицом, на котором абсолютно ничего не читалось. Ни наивного любопытства, ни смущения, ни того откровенного голодного блеска, с которым на меня заглядывались утром. Женщина лишь слегка присела в коротком, отработанном до автоматизма реверансе, представилась Марфой и за весь остаток вечера больше не уронила ни единого лишнего слова, которое не касалось бы её прямых обязанностей.
Марфа молча поставила на стол тяжелый поднос с ужином — наваристый бульон, сытное жаркое, свежий хлеб и кувшин с холодным морсом. После этого она без лишней суеты взбила подушки на кровати, подбросила сухое полено в трещавший камин и аккуратно развесила в гардеробной ещё два новеньких костюма. Как выяснилось, их тоже успели скроить точно по моим мерам, и я в очередной раз поразился тому, как оперативно и размашисто здесь всё подготовили, пока меня четыре дня подряд мурыжили на допросах.
В самом конце Марфа аккуратно внесла в комнату стопку моей простой домашней одежды — тщательно выстиранной, отглаженной до идеального состояния и сложенной настолько ровно, что по её прямому краю можно было смело выверять геометрию. Она тихо опустила вещи на стул, присела в привычном реверансе и молча вышла из покоев.
А в начале второго часа ночи в дверь негромко постучали.
Стучали осторожно, ровно три раза, выжидая между ударами весомую паузу. За пару секунд до этого за дверью отчетливо скрипнули тяжелые армейские сапоги часовых, и один из солдат произнёс вполголоса с явным почтением: «Ваше сиятельство».
Сиятельство. В начале второго ночи, без сопровождения лакеев, без официального доклада и без пышной свиты. Титулованных сиятельств в этом огромном дворце хватало с избытком, вот только за весь сегодняшний бесконечный день на меня по-человечески посмотрел один-единственный человек.
— Войдите, — громко сказал я, подняв голову.
Тяжёлая дверная створка бесшумно приоткрылась, и в полутёмную комнату перешагнул граф Орлов.