Страница 6 из 15
— Взяли, — сказал Морозов, — дневник экспедиции девятьсот второго года. И вот это, Лавр Никитич, меняет всё дело. За медную пластину в этом городе убивают, я знаю по опыту. Но пластина лежала под замком, в витрине, и её взяли. А дневник лежал в шкафу и стоил дороже.
— Отчего же дороже?
— Оттого, — сказал Морозов, — что в нём написано, где именно копали.
Свешников сел на подоконник, забыв о должности, и стал думать вслух — и Морозов с интересом обнаружил, что думает ротмистр недурно.
— Стало быть, так, — сказал он. — Медную пластину эту берут одиннадцать лет по всему городу, это я в наших листах читал. Берут поштучно, у кого найдут. И вдруг является человек, который берёт не вещь, а карту. Что это значит?
— Что вещи кончились, — сказал Морозов. — Или что кому-то надоело собирать по одной.
— Ежели известно, где курган, — медленно сказал Свешников, — можно ехать и копать. И взять сразу всё, что там ещё осталось.
— Верно.
— А кто может знать, что там ещё что-то осталось?
Морозов посмотрел на него с уважением: вопрос был правильный и заданный вовремя.
— Тот, — сказал он, — кто знает, что старик Нартов в девятьсот втором вывез оттуда не всё. И вот это, Лавр Никитич, знают в столице человек пять, и все пятеро нам с вами неизвестны.
Уже уходя, он в последний раз оглянулся на витрины.
Кабинет стоял в ноябрьских сумерках, серый, и сукно в третьей витрине, там, где одиннадцать лет пролежала «отцовская» медная пластина, светилось ровным густым зелёным светом, видным ему одному.
Морозов подумал, что за год в этом городе он не встречал ничего похожего: не след, не отпечаток, а насыщенность, будто вещь всё это время что-то отдавала в комнату, а комната впитывала.
И подумал ещё одно, чего до сих пор не думал, и от этой мысли ему стало нехорошо.
Отец покойного вернулся с раскопок больным и через полгода умер. Сам покойный одиннадцать лет держал эту вещь в двадцати шагах от своего письменного стола, работал при ней ночами — и на пятьдесят восьмом году был задушен коленом в спину.
А Морозов Александр Петрович уже пятый месяц хранит дома, в ящике письменного стола, медную застёжку с оленьей мордой — и достаёт её по ночам, чтобы посмотреть, как она светится.