Страница 12 из 15
«Января 8. Гости. Господинъ отъ неизвѣстнаго лица, весьма любезенъ, предлагаетъ за всё собраніе 4000 руб. Отказалъ. Онъ сказалъ, что придётъ вновь, и прибавилъ, что вещи эти опасны для того, кто ихъ держитъ, и что онъ говоритъ это не для торгу. Я думаю, онъ правъ, и оттого не продамъ».
«Января 30. Слабѣю. Аграфена плачетъ. Аркадію писать не стану, пусть служитъ».
«Февраля 9. Ежели кто прочтётъ послѣ меня: девятый нумеръ по моей описи не отдавать никому. Прочее пусть беретъ музей. Девятый оставить при семьѣ и не держать въ жиломъ покоѣ».
На этом дневник кончался: дальше шли чистые листы, и на самом последнем — расплывшееся чернильное пятно, будто перо выпало из руки.
Морозов сидел над последней страницей очень долго.
Одиннадцать лет назад умирающий горный инженер писал в своей тетради то же самое, что он сам записывал в свою прошлой зимой: свет ровный, зеленоватый, идёт от вещей, домашние не видят, я не болен и не пьян.
А в январе девятьсот третьего к нему уже приходил вежливый господин от неизвестного лица и предлагал четыре тысячи за всё собрание — и говорил, что вещи опасны для того, кто их держит.
Стало быть, Иван Иванович начал не в девятьсот втором и не после разграбления кургана.
Стало быть, он был там раньше — и знал про эти вещи прежде, чем их выкопали.
Морозов закрыл тетрадь, погасил лампу и сидел в темноте, глядя, как в ящике письменного стола, сквозь дерево, еле заметно, будто уголёк под золой, светится его собственная медная застёжка с оленьей мордой, которую он вот уже пятый месяц держит в жилом покое.