Страница 3 из 15
— В половине десятого, — сказал пристав. — Как положено-с.
— А кто именно доложил, что дело следует передать в сыскное, и притом в мой стол?
Пристав поскрёб бороду.
— Так это уж от вас распорядились, — сказал он. — Мне из отделения телефонировали: дело газетное, поручается столу Морозова, ждите Морозова. Я и ждал.
— Кто телефонировал?
— Не могу знать, ваше высокоблагородие. Голос чиновничий.
Морозов кивнул, поблагодарил и вышел на лестницу, где пахло пылью и осенью.
Опыт, о котором он думал три ночи, начинался сам собою, без его участия, — и это было ровно то, чего он хотел, и ровно то, чего он боялся.
Устройство опыта он придумал ещё в августе и теперь только приладил его к делу.
Всякая проверка такого рода строится на одном: сведение, известное одному человеку, должно всплыть там, где ему всплыть неоткуда. Значит, надо иметь несколько сведений — разных, ложных, но правдоподобных — и раздать их поимённо, каждому своё. А после смотреть, какое из них вернётся.
Морозов постоял на площадке, глядя в лестничное окно, и распределил.
Дроботову он скажет одно. Бекетову — другое. Стеше — третье. Приставу с околоточным — четвёртое. И у каждого сведения должна быть одна общая черта: оно должно быть таким, чтобы, будучи передано дальше, заставило кого-то шевельнуться.
Он поймал себя на том, что ему противно.
Тридцать лет он ловил преступников и ни разу не ставил ловушек на своих. Так делали другие — те, кого он в прежней жизни презирал: люди из внутренних отделений, специалисты по проверке сотрудников, у которых ко всякому подчинённому прилагалось досье. Он всегда полагал, что человека надо либо гнать, либо доверять ему.
И вот, пожалуйста: спускается по лестнице дома на Невском, прикидывая, какую ложь дать Дроботову, чтобы тот её пересказал.
— Ну и хорош, — сказал он себе вслух на площадке второго этажа, и швейцар, стоявший внизу, посмотрел на него с уважением, приняв, должно быть, на счёт покойного.