Страница 9 из 15
Марья Степановна села, где стояла, и заплакала — сперва от облегчения, а через минуту, когда дошло остальное, уже иначе.
— Сам, — повторила она. — Стало быть, он от нас ушёл.
— Он ушёл не от вас, — сказал Морозов.
— А от кого же?
Он подумал и ответил, как думал:
— От того, что двадцать лет носил в себе и не мог никому сказать. Марья Степановна, ваш муж не пьяница и не гуляка. Он человек, который с детства видел то, чего не видят другие, и всю жизнь считал, что он один такой на свете и что за это его свезут в жёлтый дом. А ему сказали: ты не один, поезжай, объясним. Скажите честно: если бы вам такое предложили — вы бы не поехали?
Она вытерла лицо и долго молчала.
— Я к нему поеду, — сказала наконец. — Адрес дайте.
— Не дам, — сказал Морозов, и это было самое трудное за весь день. — Не потому, что не хочу. Он оставил там письменное распоряжение никого не уведомлять, включая вас, и доктор на этом основании вас не пустит и меня не пустил. Вы приедете, простоите день у ворот и уедете, а я потеряю единственное, что у меня там есть: возможность приезжать. Дайте мне срок. Я его оттуда вытащу — или привезу вам от него слово, писанное его рукой.
— А ежели он не захочет ни того, ни другого?
— Тогда, — сказал Морозов, — я вам это скажу прямо, и вы будете знать правду. Худшее в вашем положении не то, что он ушёл. Худшее — что вам не говорят куда.
Уходя, он оглянулся: она стояла посреди комнаты с той самой табакеркой в руках — держала её обеими ладонями, как держат чужую вещь, которую боятся уронить.
Морозов вышел на улицу и посмотрел на часы: половина восьмого, июль, солнце и не думает садиться. До темноты, если считать честно, оставалось полтора месяца.