Страница 7 из 15
Глава 3 (23)
Фирма «Э. Ратке и сынъ» помещалась на Большой Морской, в бельэтаже, и всем своим видом объясняла посетителю, что здесь торгуют не стариной, а хорошим вкусом: витрины с бронзой, ковры, приказчики во фраках, каталог на трёх языках.
Дроботов за неделю выяснил о ней всё, что можно выяснить, не заходя в двери.
Хозяин, Эдуард Карлович Ратке, шестидесяти лет, живёт в Лондоне третий год: там у фирмы контора и там же главные покупатели. В Петербурге за него сын, Ратке Эдуард Эдуардович, тридцати пяти лет, ведёт дело широко и заносчиво. При нём — четверо приказчиков, из которых двое ездят по провинции скупать: некий Тимофей Гладков и Аполлон Стеблов.
— Стеблов и есть тот, кого Штоль в лицо знает, — докладывал Дроботов, разложив на столе свои бумажки. — Ходит по лавкам, спрашивает про сибирское. Роста высокого. Тридцати двух лет, из мещан, при фирме шесть лет, в провинцию ездит постоянно. Женат, живёт на Гороховой. Ночь на восемнадцатое апреля дома не ночевал.
— Откуда известно?
— От жены-с, — скромно сказал Дроботов. — Я к ней послал бабу, будто от прачечной. Баба поохала, что нынче мужья ночевать не ходят, а жена и говорит: «И не говори, милая, мой на той неделе двое суток пропадал, приехал под утро злой, сапоги в грязи». Двое суток — это шестнадцатое и семнадцатое. А убили Кульмана в ночь на восемнадцатое.
Морозов отметил про себя, что арифметика хромает на сутки, и всё же велел брать Стеблова в разработку.
К самому Ратке-младшему Морозов поехал на четвёртый день — открыто, по-казённому, с бумагой, потому что иначе к таким людям не ездят.
Эдуард Эдуардович принял его в кабинете, обставленном лучше иных гостиных, и держался ровно на той границе, за которой любезность делается оскорблением.
— Разумеется, я знал покойного Кульмана, — сказал он, играя разрезным ножом. — Разумеется, я посылал к нему. Мы приобретаем архивы, господин Морозов: конторские книги старых мастеров, счета, переписку. Это обыкновенная практика: по таким бумагам восстанавливается происхождение вещей, а вещь с происхождением стоит втрое против вещи без него. За границей это называется провенанс.
— Пятьсот рублей за пять конторских книг покойного гравёра — это тоже обыкновенная практика?
— Для лондонского покупателя — дёшево, — сказал Ратке и улыбнулся. — Вы, я вижу, полагаете, что мы охотились за каким-то кладом. Оставьте. Мы торговый дом, а не искатели сокровищ. Просто в Европе третий год мода на скифское золото, и всякий предмет, о котором можно доказать, что он из настоящего кургана, а не из мастерской в Одессе, идёт по цене, о которой в России пока не догадываются. Вот и весь секрет.
— А кто вам сказал, что искать надо у Кульмана?
Впервые за разговор Ратке помедлил.
— В феврале в Лондон, к отцу, обратился один господин, — сказал он неохотно. — Русский, представился коллекционером. Он предложил отцу дело: он-де знает, где в России находятся предметы одного знаменитого комплекса, и готов указать, а мы — купить и вывезти, разделив прибыль. Отец, человек осторожный, потребовал доказательств, и господин прислал ему выписку — список из семи или восьми предметов с именами владельцев. Отец проверил два имени через своих людей в Петербурге: оба подтвердились. И тогда он велел мне заняться.
— Имя господина.
— Он не назвался, — сказал Ратке. — Переписка велась через контору поверенного. И, господин Морозов, — он положил нож, — я вам скажу то, что не сказал бы вчера: с конца апреля он не пишет. Совсем. А человек, который полгода настойчиво предлагает вам миллионное дело, не исчезает без причины.
Морозов вышел от него с ясной мыслью, которую занёс в тетрадь тем же вечером: в этом деле не две шайки, а полторы. Некто предложил лондонской фирме карту чужого клада, дал задаток из восьми имён — и замолчал ровно тогда, когда убили Кульмана.
Разработка Стеблова шла шесть дней и дала всё, что нужно для обвинительного акта: тому, кто хотел его составить.
Стеблов действительно спрашивал по лавкам про сибирское поступление — этого он и не скрывал: служба, велено. Стеблов действительно бывал у Кульмана — дважды, в апреле, о чём тоже сказал сразу, едва его пригласили: приходил от фирмы, предлагал купить старые конторские книги. Стеблов был высок, правша и не имел твёрдого алиби на ночь с семнадцатого на восемнадцатое: показал, что ночевал у приятеля на Петербургской стороне, а приятель, будучи допрошен, показал, что был пьян и не поручится ни за час, ни за день.
Бекетов, читавший все протоколы по долгу службы, на шестой день позволил себе замечание:
— Александр Петрович, дозвольте сказать. У нас человек с мотивом, с доступом, с ростом и без алиби, дважды приходивший к покойному за тем самым имуществом, которое похищено. Двенадцать лет назад с этим шли к прокурорскому надзору и получали обвинительный акт. Что вас удерживает?
— Папироса, — сказал Морозов.
— Виноват?
— Стеблов не курит. — Морозов поднял глаза от бумаг. — Ни папирос, ни трубки, ни сигар. Жена показывает: не терпит табачного духу с юности, брезгует. А наш вечерний господин выбросил у калитки папиросу с золотым ободком, докурив до половины.
— Мог не курить обыкновенно и закурить от волнения.
— Мог, — согласился Морозов. — Люди вообще многое могут. Аполлинарий Львович, я вам скажу главное, а вы решайте, годится оно вам или нет. Стеблов ходил к Кульману от фирмы, открыто, с визитной карточкой, при свидетелях, предлагал деньги и получил отказ. И он же, по-вашему, через неделю приходит ночью, бьёт старика гирькой и уносит книги, зная, что первым, о ком спросят, будет он? Это не невозможно. Это — глупо. А фирма «Ратке и сынъ» глупостей не делает: она делает дела.
— Вы полагаете, кто-то другой.
— Я полагаю, — сказал Морозов, — что нам нарочно показали удобного человека. И показали не вы и не я.
Ложный след кончился на восьмой день, и кончился безобразно.
Утром Дроботов принёс сведение: Стеблов в ночь на восемнадцатое находился не у приятеля, а в номерах на Литейной, и не один, а с дамой, каковая ни при каких обстоятельствах не должна была стать известна ни его жене, ни хозяину фирмы. Дама, приведённая для допроса под приличным предлогом, подтвердила всё со слезами, а швейцар номеров — с готовностью.