Страница 10 из 15
Глава 4 (24)
Второго он искал по бумагам, как ищут всё в этом веке: в архиве.
Способ был единственный и скверный. Иван Иванович сказал: девятьсот четвёртый год, Петербург, человек, который не мог объяснить, откуда знает то, что знает, и называл себя не своим именем. Если такой человек попал в бумаги, то попал он одним из трёх путей: через полицию, через больницу для душевнобольных или через духовное ведомство. Морозов начал с того, к чему имел законный доступ.
Архив сыскной полиции помещался в подвале, ведал им отставной чиновник Пшеничников, глухой и добрый, и справки выдавал охотно, потому что к нему никто не ходил. Морозов запросил алфавит дознаний за девятьсот четвёртый и три вечера сидел над ним при свече, читая подряд — сотни строк, где вся человеческая беда была сведена к трём словам: «о бродяге, не помнящем родства», «о мещанине, учинившем буйство», «о неизвестном, найденном на льду».
На третий вечер он нашёл.
«Дознание о лице, называющем себя мещаниномъ Гавриломъ Кондратьевымъ Свищовымъ, задержанномъ въ нетрезвомъ видѣ у Технологическаго института и заявившемъ о себѣ свѣдѣнія, не соотвѣтствующія дѣйствительности. Мая 12 дня 1904 г.»
Само дознание, шесть листов, Пшеничников достал ему на другой день.
Морозов читал их, заперев дверь, и то и дело останавливался, потому что читал, в сущности, про себя.
Задержанный был подобран у института пьяным и невменяемым, кричал, что его «выбросило», и требовал сообщить куда-то по номеру, которого не существует. В участке предъявил паспортную книжку на имя мещанина Свищова, Гавриила Кондратьева, тридцати восьми лет. Книжка оказалась подлинной. А вот дальше начиналось интересное: околоточный, писавший протокол, знал Свищова в лицо — тот пять лет работал на Обводном при складах, — и человек с книжкой был им. Ростом, лицом, приметами. Тот самый.
Только Свищов был неграмотен, а задержанный писал бегло. Свищов пил горькую четвёртый год, а этот на другое утро протрезвел и больше не пил. Свищов имел в участке репутацию тихого дурака, а этот на допросе изъяснялся «языком образованным, с употреблением слов, значения которых чиновник, ведущий дознание, не понял и записать не сумел».
На вопрос, кто он, задержанный сперва назвался чужим именем — писарь записал его как «Юрій Соколовъ» и приписал: «фамилія неизвѣстна въ участкѣ». После, продержавшись двое суток, стал показывать иначе: что он и есть Свищов, а слова его были следствием запоя.
Между этими двумя показаниями лежали два листа допроса, и Морозов читал их медленно, строку за строкой.
Задержанный спрашивал, какое нынче число и какой год, и, услышав ответ, попросил повторить. Спрашивал, идёт ли война, и, узнав про Японию, сказал странное, записанное писарем дословно: «Значит, я на год ошибся». Спрашивал, есть ли в городе «переговорная связь без проводов» — писарь записал «безъ проволоки» и поставил в скобках знак вопроса. Затем требовал сообщить о себе по адресу, которого в Петербурге не существовало ни тогда, ни после: Морозов проверил по адресной книге, улицы с таким названием в столице не было.
А на второй день, ближе к вечеру, он попросил бумаги и написал — собственноручно, без ошибок, разборчиво — короткое заявление о том, что показания его вчерашние ложны и даны в состоянии опьянения. Писарь подшил заявление и приписал сбоку удивлённо: «пишетъ бѣгло, хотя по свѣдѣніямъ участка неграмотенъ».
Морозов знал цену этой перемене. Он и сам сделал то же самое в первую свою ночь: понял, что объяснять некому и незачем, и начал врать в тон веку.
Дело кончилось ничем: медицинского освидетельствования не производили, вменить было нечего, и через двенадцать дней «Свищова» выпустили с внушением.
Ниже, последним листом, лежала справка, подшитая полугодом позже.
«По требованію Врачебнаго отдѣленія сообщается, что означенный Свищовъ Г. К. въ ноябрѣ 1904 г. помѣщенъ въ больницу Всѣхъ Скорбящихъ по освидѣтельствованію...»
И приписка канцелярским карандашом, наискось, чьей-то давно уволенной рукой:
«Выбылъ 1907 г. Свѣдѣній нѣтъ».
Морозов сидел над этими шестью листами долго.
Девятьсот четвёртый год. За восемь лет до него. Человек, у которого чужая память в своём теле, — не в чужом, как у него, а в своём. Тот же пропуск в объяснениях, та же неспособность доказать очевидное, тот же выбор в конце: либо ты сумасшедший, либо ты сам сознался, что пьян и наврал.
«Юрий Соколов» продержался двое суток. Морозов держался пятый месяц — и держался, если по совести, только благодаря тому, что очнулся в теле сыщика с бумагой в кармане, а не в теле складского пьяницы. Судьба выдала ему не дар, а приличную должность, и это оказалось важнее.
Он посидел ещё немного над этими листами, позволив себе то, чего обыкновенно не позволял: подумать не о деле, а о себе.
Их было двое. Стало быть, это не единичный случай и не Божья прихоть, а нечто, что происходит по правилам, — раз происходит дважды. И правила эти, если верить своим же наблюдениям, включали одно общее обстоятельство: и тот, и другой оказались рядом с вещами. Свищов в декабре третьего года носил гравёру предмет по описи — значит, вещи были у него в руках за полгода до того, как в его теле проснулся кто-то другой. У Морозова же перерождение случилось в комнате, на косяке которой светился свежий след.
Иван Иванович сказал: «они видели, потому что родились такими, а вы стали видеть». Он и не подозревал, до какой степени попал: Морозов стал видеть не потому, что научился, а потому, что оказался в этом теле. Дар пришёл вместе с переселением — или переселение пришло вместе с даром, и который из двух причина, а который следствие, было пока не разобрать.
Одно он знал твёрдо: если найдётся Свищов, разбирать станет вдвое легче. Живой человек, проживший это на девять лет раньше, стоил всех архивов империи.
Он выписал себе три строки: имя, годы, «выбыл 1907, сведений нет» — и запросил больницу Всех Скорбящих официально, по форме, «в связи с розыском по делу о лице, называющем себя Иваном Ивановичем». Ответ обещали через две недели.
Одновременно он пустил Дроботова по другому концу — по складам на Обводном, где Свищов работал до девятьсот четвёртого. Надзиратель вернулся через день с уловом невелик, но занятным.