Страница 910 из 947
Глава 20
– МЕТКА! – крик Эша разорвал тишину.
Слова эхом отразились от стен, ударили в уши, в грудь, в самое сердце, и мир замер.
Я не дышала, не двигалась. Не могла.
Только стояла на четвереньках посреди разгромленной кают‑компании с разорванной туникой, оголённой спиной и чувством, что подо мной разверзлась земля, готовая поглотить целиком.
Метка.
Слово звучало как приговор.
Медленно, словно в кошмарном сне, я повернула голову через плечо, пытаясь увидеть то, что видели они – то, что заставило Эша кричать, Вейрона застыть, Рэдли прикрыть рот ладонью.
Но угол был неудобным, шея не гнулась так сильно, и я видела только край – серебряное мерцание, пульсирующее под кожей чуть выше лопатки, живое, властное, его.
– Нет, – выдохнула я, и интонация прозвучала чужой и ломкой. – Нет, это... это не...
Но слова застряли в горле, потому что я чувствовала метку.
Жар, разливающийся под кожей волнами, пульсирующий в такт с бешеным сердцебиением. Магия, которая не принадлежала мне, но жила во мне, вплетённая в каждую клетку, в каждый вдох.
Его магия.
Я медленно подняла взгляд на Джаспера.
Он стоял в нескольких шагах, окровавленный, с разбитыми костяшками, и смотрел на мою спину так, будто видел не метку, а нож, вонзённый прямо в сердце.
Губы приоткрыты. Вдохи срывались. Лицо мертвенно‑бледное.
– Метка, – повторил он едва слышно, и тон дрожал так сильно, что фразы едва складывались. – У тебя... его метка, Аделин.
Молчание, и что‑то в карих глазах сломалось окончательно и безвозвратно.
– Ты... ты его. Не моя. Никогда не была. Его.
Последнее слово вырвалось как стон, полный такой боли, что я физически почувствовала, как рана раскрывается внутри меня.
– Джаспер, я... – начала я, пытаясь подняться, но колени подкосились, и я осела обратно на пол, сжимая разорванный ворот туники, пытаясь прикрыться. – Я не знала! Клянусь, я не...
– Ложь.
Голос Лиса прозвучал тихо, но отчётливо, разрезая воздух, как лезвие.
Я резко обернулась.
Он стоял, оперевшись о край стола, кровь стекала по подбородку, губа рассечена, но ртутный взгляд полыхал яростно, торжествующе, собственнически.
И смотрел он не на Джаспера.
На меня.
– Не лги ему, красавица, – продолжал он мягко и опасно, и в словах не было ни капли раскаяния. – Не лги себе. Ты знала с той самой ночи, когда проснулась с жаром под кожей и не решилась спросить, что это значит. Перед Карброком.
Удар сердца оборвался.
– Ты... – не смогла вымолвить больше, и я сглотнула, пытаясь протолкнуть слова сквозь горло. – Ты знал? С самого начала?
Кривая, горькая усмешка тронула его губы.
– Конечно, знал. Я сознательно её поставил. Магия Света не ошибается, Аделин. Она находит отражение души – единственное, абсолютное, безоговорочное. И нашла тебя.
Тишина звенела.
– Так что да, – продолжал он тише, и металлический блеск потемнел. – Я пометил тебя как свою. Как единственную, кого выбрало моё проклятое сердце за триста лет существования. И если бы мне дали выбор вернуть время назад – я бы сделал то же самое, без колебаний.
Джаспер издал звук – сломленный, животный – и шагнул к Лису, кулаки сжались.
Но Вейрон перехватил его за плечо, удерживая.
– Не сейчас, – сказал он тихо, но твёрдо. – Не здесь. Она ранена. Ты ранен. Это... – он замолчал, глядя на меня с чем‑то похожим на сочувствие, – ...это не решится кулаками.
Джаспер дёрнулся, пытаясь вырваться, но потом обмяк, и Вейрон его отпустил.
Он посмотрел на меня долго, болезненно и в карих глазах я увидела всё: предательство, любовь, ненависть, отчаяние.
– Я ждал тебя, – сказал он тихо, и слова дрожали. – Годами. Пока ты росла. Пока взрослела. Отказывался от всех, кто предлагал что‑то настоящее, потому что верил – ты стоишь ожидания.
Секунда безмолвия, и губы дрогнули в горькой усмешке.
– А ты... ты отдалась ему за недели. За проклятые недели!
Слова ударили, как пощёчина.
– Это не так, – выдавила я, и влага жгла глаза. – Джаспер, это не...
– Не так? – Голос сорвался, перейдя на крик, и в нём прозвучала такая ярость, такая жгучая пустота, что я физически отшатнулась. – Тогда как, Аделин?! Скажи мне, как это было?!
Он шагнул ко мне, и Вейрон не остановил на этот раз.
Джаспер опустился на колени передо мной – резко, тяжело – и карие глаза впились в мои, полные неверия и чего‑то сломленного.
– Ты трахалась с ним, пока я гнил в клетке? – Тон дрожал, каждое слово давалось с трудом. – Пока меня избивали, пытали, заставляли драться насмерть за кусок хлеба – ты кончала от него?
– Джаспер, пожалуйста...
– ДА ИЛИ НЕТ?! – рык взорвался таким громким, что я вздрогнула.
Безмолвие.
Я не могла лгать – не ему, не сейчас.
– Да, – выдохнула я, и слово рухнуло тяжёлым грузом. – Да, между нами была... близость. Но я не знала о метке! Я думала, что это просто...
– Просто?! – он рассмеялся – коротко, истерично, без капли веселья. – Просто что, Аделин? Просто секс? Просто развлечение на пути ко мне?
Руки схватили меня за плечи – не больно, но отчаянно, пальцы впились так, что останутся синяки.
– Я ждал тебя! Верил, что ты придёшь! Держался за это, когда били плетью! Когда выпускали чудовище! Когда стоял на арене и думал – сегодня умру! Думал о тебе! О том, что если выживу – мы будем вместе!
Интонация сорвалась окончательно.
– А ты... – он отпустил меня, ладони безвольно повисли, – ...ты уже выбрала его. До того, как нашла меня. До того, как увидела, что со мной стало. Выбрала, и эта проклятая метка доказательство.
Он поднялся на ноги – шатко, словно пьяный – и посмотрел на меня сверху вниз с чем‑то страшным во взоре.
– Знаешь что? – Тон стал тише, опаснее. – Может, лучше бы ты не нашла меня. Лучше бы я сдох на той арене, не зная правды. Умер с верой, что где‑то там ты моя. Что любишь меня.
Пауза, и губы искривились в горькой, уродливой усмешке.
– Чем жить, зная, что я ждал девушку, которая никогда не была моей. Которая трахалась с фейри, пока я умирал.
Слова резали, как ножи, каждое – глубже предыдущего.
– Джаспер, пожалуйста... – я протянула руку к нему, умоляя. – Не говори так. Я люблю тебя. Просто... не так, как нужно. Не как мужчину. Но я люблю! Ты мой дом, моя семья...
– Я не хочу быть твоим домом! – крик вырвался яростный, разбитый. – Не хочу быть братом! Не хочу твоей жалости!
Он развернулся к Лису, и в карих глазах полыхала чистая, абсолютная ненависть.