Страница 439 из 947
Потом он медленно, почти осторожно вышел из меня, и я застонала – тихо, жалобно – чувствуя пустоту и то, как его семя начало стекать по внутренней стороне моих бёдер.
Горячее.
Слишком много.
Напоминание о том, что только что произошло.
Он развернул меня к себе, и я едва держалась на ногах, дрожа всем телом и цепляясь за его предплечья, потому что без опоры точно бы упала. Взгляд цвета осеннего мёда смотрел на меня – тусклый, далёкий, почти пустой, словно он только что вернулся из места, куда я не могла за ним последовать.
Руна на его скуле – та, что шла от виска к челюсти – всё ещё тлела тусклым красным светом. Пот блестел на его коже в свете догорающих костров. Медные волосы прилипли ко лбу. Он выглядел опустошённым, словно отдал мне не только семя, но и часть себя.
Прошла секунда. Две. Три.
А потом его губы изогнулись в улыбке – горькой, циничной, совершенно лишённой тепла. Он наклонился ко мне медленно, почти нежно, и поцеловал меня в лоб – коротко, легко, как прощание, которого я не просила.
– Если захочешь повторить, смертная, приходи в следующем году. На Самайн. – Он помолчал, и золото в зрачках поймало мой взгляд, удержало с такой силой, что я не могла отвести глаз. – Я буду ждать.
Он отстранился, сделав шаг назад, потом ещё – и растворился в тенях между стволами, словно был соткан из той же магии, что и лес.
Я осталась стоять одна – прислонившись спиной ко всё ещё тёплому от магии дереву, с его семенем, стекающим по бёдрам, с синяками на коже, с метками от зубов на шее и плече.
Вокруг меня поляна пустела. Пары расходились – поодиночке и группами, растворяясь в темноте леса. Костры догорали, оседая серым пеплом. Барабаны стихли – один за другим замолкли, пока не остался лишь глухой отголосок, растворяющийся в ночи. Даже магия в воздухе истончалась, уходила, возвращаясь туда, откуда пришла.
Ритуал завершился.
Мои ноги подкосились, и я медленно сползла по стволу дерева, села на мягкий мох у его корней. Обхватила колени руками, уткнулась в них лбом и почувствовала, как по щекам текут горячие, безостановочные слёзы.
Что я наделала?
Голос совести – тот самый, который так удобно молчал весь последний час, – вернулся с удвоенной силой. Тихий, настойчивый, безжалостный.
Ты изменила. У тебя есть жених. Эндрю ждёт тебя дома. Ты грязная, использованная.
Что‑то тёплое и лёгкое упало мне на раскрытую ладонь, и я медленно подняла голову.
Осенний лист – красно‑золотой, совершенный, словно его только что сорвали с ветки – лежал на моей ладони, пульсируя слабым внутренним светом.
Как корона. Как обещание. Как проклятие.
Мир начал темнеть по краям – медленно, неумолимо, милосердно – и я закрыла глаза, позволяя тьме забрать меня туда, где не было ни вины, ни стыда, ни воспоминаний о глазах цвета мёда.
***
Когда я почувствовала холод, он уже успел добраться до самых костей – медленный, вкрадчивый, просачивающийся сквозь ткань, сквозь кожу, забираясь туда, где ещё недавно было тепло.
Сначала я ощутила его на щеке – влажный, сырой, пахнущий землёй и прелыми листьями. Потом он добрался до рук – они онемели и не слушались. А следом пополз дальше – по плечам, по шее, проникая под одежду туда, где кожа должна была быть защищена.
Я попыталась пошевелиться, но тело отказывалось слушаться. Каждая мышца налилась свинцом. Веки приклеились – открывать их приходилось через силу, через боль, через это странное вязкое ощущение, будто я провалилась в какую‑то глубокую яму и теперь медленно выбираюсь обратно.
Что со мной?
Мысль пробивалась сквозь густой туман в голове, сквозь шум в ушах, сквозь головокружение, которое накатывало, даже когда я лежала неподвижно.
Под щекой было что‑то мягкое и шерстяное, пахнущее домом – старым деревом, сухими травами, дымом от камина.
Это была не подушка.
Я заставила себя открыть глаза – сквозь боль, сквозь пелену, застилающую зрение.
Надо мной расстилалось серое тяжёлое небо с тонкими розоватыми прожилками на востоке – обещанием рассвета, который ещё не наступил, но уже близко. Воздух пах сыростью, туманом, осенью – той особенной осенней свежестью, когда ночь ещё не отпустила мир, но день уже тянет к себе тонкими пальцами света.
Я на улице.
В груди кольнула паника. Резко, отрезвляюще, заставляя сердце биться быстрее. Я села рывком и мир взорвался болью.
Голова закружилась так сильно, что я едва не упала обратно. Желудок подкатил к горлу. В висках заколотило – тупо, пульсируя в такт участившемуся сердцебиению. Во рту появился металлический привкус. Горло пересохло.
Я застонала.
Похмелье. Это похмелье.
– Осторожно, милая. – Спокойный голос донёсся откуда‑то слева. – Не дёргайся так резко. Дай голове прийти в себя.
Я разлепила веки.
Тётя Дейрдре сидела на поваленном бревне в паре метров от меня. На ней был старый серый кардиган, длинная юбка в цветочек, волосы собраны в небрежный пучок. В руках она держала деревянную ложку, которой помешивала что‑то в котелке над маленьким костром.
Я медленно огляделась, пытаясь понять, где нахожусь.
Маленькая полянка. Самая обычная – несколько сосен и дубов по краям, их тёмные силуэты едва различимы в предрассветной дымке. Опавшие листья и хвоя шуршали под босыми ногами. Туман стелился низко, цепляясь за траву, за корни, превращая всё вокруг в размытое, нереальное пространство.
Никаких костров с пляшущим пламенем и хохочущими фейри. Никакого могучего, древнего дерева с резной корой. Никаких голосов, музыки, магии, пропитывающей воздух так густо, что её можно было попробовать на вкус. Никакого короля с глазами цвета мёда.
Ничего.
Я сидела на клетчатом пледе – знакомом, тётином, пахнущем домом. На мне было моё пальто, застёгнутое на все пуговицы. Под ним блузка. Юбка, облегающая как положено, не задранная, не смятая. Рядом аккуратно стояли туфли, лежали сумочка и телефон.
Чулки...
Чулки были целыми.
Абсолютно целыми.
Сердце ёкнуло так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.
Моя рука взметнулась к шее – туда, где его зубы впивались в кожу, оставляя жгучие метки. Где я всё ещё чувствовала давление его губ, горячее и требовательное.
Кожа была гладкой. Прохладной. Никаких следов. Никаких отметин.