Страница 410 из 947
И ударил.
Морриган хохотнула – весело, безумно:
– Смотри, как он пытается! Как он старается! Как храбрый маленький воин!
Она взмахнула обеими руками.
Два щупальца метнулись одновременно – слева и справа.
Оберон отбил одно мечом, лезвие рассекло тьму.
Но второе прорвалось.
Удар в руку, рассекая мышцы предплечья. Кровь брызнула, пальцы разжались от боли.
Меч выпал из руки, звякнув о мрамор.
Оберон зашатался, упал на одно колено. Дыхание хриплое, прерывистое, вырывающееся сквозь стиснутые зубы. Кровь заливала его со всех сторон – из плеча, из бока, из руки, растекаясь лужей вокруг колена.
Морриган шагнула ближе. Наклонилась, взяла его за подбородок, заставляя поднять голову. Пальцы холодные, липкие, пахнущие смертью.
– Устал, любимый? – прошептала она нежно, ласково, словно утешая ребёнка. – Хочешь отдохнуть? Хочешь, чтобы боль прекратилась?
Оберон посмотрел на неё – золотые глаза всё ещё горели яростью, ненавистью, презрением.
И сплюнул ей в лицо кровью.
– Иди… в бездну… – прохрипел он.
Морриган замерла. Вытерла кровь со щеки медленно, рассматривая алые пятна на пальцах. Потом холодно, страшно, без капли тепла улыбнулась:
– Как грубо, любимый. Как невоспитанно.
Она выпрямилась, взмахнув рукой.
Щупальце тьмы метнулось на Оберона – последний удар, финальный. Оно вонзилось в бедро, под кость, прорезая плоть, мышцы, сухожилия.
Оберон вскрикнул – хрипло, сдавленно – и рухнул на бок. Рука судорожно сжалась на ране, но кровь хлынула между пальцев, заливая мрамор тёмной лужей. Нога дёрнулась, потом обмякла, подкошенная ранением.
Он попытался подняться – оттолкнулся здоровой рукой от пола, напряг мышцы. Рука задрожала под весом, согнулась. Он рухнул обратно, с трудом ловя воздух.
Попытался снова. Пальцы впились в мрамор, нашли опору. Поднялся на дюйм.
Рухнул снова.
Морриган засмеялась, разворачиваясь к нему спиной с небрежностью, что была страшнее любого удара:
– Жалкий. Недостойный даже моего внимания. Лежи там и истекай кровью, любимый. Смотри, как я заберу у тебя то, что ты любишь.
Она шагнула в мою сторону.
Я смотрела на это всё.
Через пелену в глазах, через звон в ушах, через боль, что сковывала каждую мышцу. Смотрела, как Оберон падает, поднимается, падает снова. Смотрела, как его кровь заливает мрамор. Смотрела, как золотые глаза тускнеют и гаснут.
Связь с Обероном пульсировала – слабо, затухая, как догорающая свеча.
Я чувствовала его страх. Его боль. Его любовь.
И понимание, что он умрёт здесь.
Из‑за меня.
Что‑то глубоко внутри – там, где эту часть меня заперли триста лет назад – шевельнулось.
Проснулось.
И потянулось к свету.
Не страх. Не боль. Не отчаяние.
Ярость.
Древняя. Первобытная. Всепоглощающая.
Я не слабая.
Руки уперлись в холодный мрамор.
Я не позволю.
Под моими ладонями затрещал камень – тонко, почти неслышно.
Из трещины пробился золотой росток, нежный и хрупкий. Он обвился вокруг моего пальца, потянулся вверх, к свету и земля под моими руками… ожила.
***
Магия хлынула из глубины – не взрывом, не волной, а потоком, что поднимался из самого сердца земли, из той части меня, что я боялась.
Она вырвалась наружу.
Тепло разлилось по венам – золотое, живое, пульсирующее в такт сердцебиению. Кожа засветилась изнутри мягким зеленоватым светом, волосы вспыхнули медью и золотом, глаза загорелись огнём осеннего заката. Боль в спине, в рёбрах, в голове растворилась, смытая волной силы, что поднимала меня, заполняла каждую клетку, каждый вздох.
Я поднялась на ноги – легко, невесомо, словно последние минуты боли и слабости были всего лишь дурным сном.
Где‑то снаружи раздался вой – протяжный, яростный, нечеловеческий.
Белый свет вспыхнул за разбитым окном, пронзил ночь столпом сияния.
Алистор был жив.
И он был в ярости.
Земля дрогнула под моими ногами.
Из трещин в мраморе вырвались лозы – толстые, живые, увитые листьями всех оттенков осени. Золотые, багряные, янтарные, медные – они ползли по полу, обвивали колонны, тянулись к потолку, заполняя зал живой, дышащей зеленью. Под моими ногами распускались последние цветы осени – астры, хризантемы, георгины, пылающие яркими красками среди серого камня.
Воздух наполнился запахом дождя, мокрой земли, опавшей листвы, спелых яблок и дыма костров. Запахом перемен, увядания и перерождения, конца и начала, смерти и жизни, сплетённых в вечном танце.
Морриган развернулась ко мне, и мутные глаза расширились от шока:
– Ты… как ты… ты же смертная…
Я шагнула вперёд, и листья взметнулись вихрем вокруг меня, кружась, светясь изнутри золотым светом.
– Я была смертной, – сказала я, и голос прозвучал иначе – глубже, древнее, полный силы, что спала слишком долго. – Триста лет назад кто‑то решил за меня. Заперли эту силу, спрятали так глубоко, что я и не знала о её существовании. Забавно, правда? Узнать, что ты не та, кем себя считала.
Подняла руки, и магия взвилась вокруг меня столпом света – тёплого, золотого, живого. Лозы потянулись к моим ладоням, обвились вокруг запястий, пульсируя в такт моему сердцебиению.
– Но ты разбудила то, что должно было спать вечно.
Морриган отступила на шаг, выставляя перед собой руки. Тьма закружилась вокруг неё защитным барьером:
– Это невозможно… Магия Осени давно угасла… Король Ровен последний, кто ей обладает. У него нет наследников, он…
Я усмехнулась – сухо, без капли тепла:
– Угадай, кто папочка.
И обрушила на неё всю силу Осени.
Лозы метнулись вперёд – десятки, сотни, движущиеся как живые змеи. Они обвились вокруг Морриган, сжимая, сдавливая, врезаясь в барьер из тьмы с треском ломающегося дерева и визгом магии.
Ведьма заверещала, вливая больше силы в щит. Тьма сгустилась, стала почти твёрдой, отбрасывая лозы назад.
Но они не остановились.
Я сжала кулаки, и земля разверзлась под ногами Морриган. Из трещины вырвались корни – толстые, узловатые, острые как копья. Они обвились вокруг её лодыжек, потянули вниз, врезаясь в плоть сквозь ткань платья.
Морриган закричала – высоко, пронзительно. Кровь потекла из ран на ногах, окрашивая свадебное платье тёмными пятнами. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но корни держали крепко.