Страница 221 из 947
– Те, кто не хочет, чтобы я вернулся домой, – он потянул цепь, металл впился в запястье. – А теперь, маленькая дерзость, может, всё‑таки освободишь меня? Или предпочитаешь дождаться следующих гостей?
Я сглотнула, горло пересохло.
Следующих?
Он прав. Если эти твари нашли его – придут ещё.
Мой взгляд метнулся к двери. Коридор был пуст, но я слышала отдалённые крики, топот ног. Охрана. Медсёстры. Они бежали сюда.
Вариантов было два.
Остаться. Объяснять. Пытаться убедить людей, что в палату ворвались… что? Мутанты? Монстры? Гномы на стероидах?
Или бежать. С ним.
Я посмотрела на Оберона. Он смотрел на меня – спокойно, уверенно, словно знал, какой выбор я сделаю.
– Проклятье, – выдохнула я и схватила огнетушитель.
Два удара. Металл впился в замок, искры брызнули во все стороны. Третий удар – и наручник лопнул.
Оберон потёр запястье, где металл наручника оставил красные следы. Его грудь вздымалась от учащённого дыхания – адреналин битвы ещё не выветрился из крови. Три месяца комы давали о себе знать: руки слегка дрожали, в глазах мелькала усталость, которую он пытался скрыть.
Но он держался. Гордо. По‑королевски.
И всё ещё был абсолютно голым.
– Одежда, – бросила я, указывая на скомканную больничную рубашку в углу. – Надень. Сейчас.
Его губы дрогнули.
– Я же говорил, эта тряпка…
– Надень, или клянусь, я оставлю тебя здесь с твоими монстрами и чувством собственного превосходства, – я встретила его взгляд. – Выбирай.
Он смотрел на меня долго. Затем усмехнулся – коротко, почти одобрительно.
– Как скажешь, маленькая дерзость.
Он натянул рубашку. Движения были медленными, неловкими – мышцы не слушались.
Я успела увидеть спину – изрезанную рунами, как полотно, исписанное болью. Те самые шрамы с больничных записей. Вживую они выглядели ещё хуже.
Он обернулся, поймал мой взгляд. Я быстро отвела глаза.
Штаны. Тоже с трудом. Я видела, как он морщится от прикосновения ткани к коже, но не жалуется.
– Довольна? – бросил он, застёгивая последнюю пуговицу.
– В восторге, – я схватила костыли, поднялась. – А теперь двигаем. Быстро.
Голоса в коридоре стали громче. Ближе.
– Третий этаж! Палата 347!
Оберон шагнул к двери, но ноги подогнулись. Он схватился за край кровати, удерживая равновесие.
Я видела, как его челюсть сжалась от унижения.
– Три месяца, – выдавил он сквозь зубы. – Три гребаных месяца без движения. Моё тело… – Он сжал кулаки. – …предаёт меня.
– Тогда держись за меня, – я подставила плечо под его руку. – Быстро. Нам нужно уходить.
Он колебался – секунду, не больше. Гордость боролась с необходимостью.
Необходимость победила.
Его рука легла на моё плечо – тяжело, жарко, пальцы впились в ткань больничной пижамы. Я почувствовала его вес, его тепло, запах – летний, пряный, совершенно неуместный среди антисептика и крови.
– Держись, – пробормотала я и двинулась к двери.
Мы вышли в коридор.
Пусто. Но ненадолго. Справа голоса, шаги. Охрана приближалась.
– Налево, – я потянула его в противоположную сторону. – К лестнице.
Мы двинулись – неловко, спотыкаясь. Я на костылях, он – едва держась на ногах, опираясь на меня. Гипс волочился по полу. Его дыхание было рваным, тяжёлым.
– Как ты планируешь… выбраться отсюда? – выдавил он сквозь стиснутые зубы.
– Импровизирую, – бросила я, толкая дверь в лестничный пролёт. – Как всегда.
Мы начали спускаться.
Ступенька. Ещё одна. Гипс стучал о бетон, эхо разносилось по узкой шахте. Оберон держался за перила, пальцы побелели от напряжения.
Второй этаж. Первый.
Внизу показалась дверь с надписью "Выход". Красная лампочка над ней мигала. Сигнализация.
Я толкнула створку. Резкий вой сирены пронзил тишину.
– Отлично, – пробормотал Оберон. – Очень незаметно.
– Заткнись и беги, – огрызнулась я.
Мы выскочили на улицу.
Холод ударил по лицу – резкий, мартовский, пахнущий дождём и выхлопными газами. Парковка. Несколько машин. Вдалеке – огни города, размытые туманом.
– Туда, – я указала на ряд машин. – Нужен транспорт.
– У тебя есть одна из этих… повозок? – Оберон прищурился, глядя на машины с плохо скрываемым отвращением.
– Повозок? – Я фыркнула. – Ты про машины? Нет. Но у меня есть кое‑что получше.
Я подвела его к старому "Хонде Цивик" – серому, ржавому, с разбитой фарой. Достала из кармана пижамных штанов маленький набор отмычек.
Он уставился на инструменты, затем на меня.
– Ты собираешься… украсть?
– Угнать, – поправила я, уже возясь с замком. – Украсть – это когда не вернёшь. – Щелчок. Дверь открылась. – А я, может, верну. Если буду в настроении.
Я открыла пассажирскую дверь, впихнула его внутрь. Он сполз на сиденье – тяжело, неловко, как младенец, ещё не привыкший к своим конечностям. Я захлопнула дверь, обогнула машину, забралась за руль.
Провода под рулевой колонкой. Два быстрых движения. Искра. Двигатель взревел.
– Впечатляюще, – Оберон откинулся на спинку, тяжело дыша. Пот блестел на его лбу. – Для смертной.
– Для смертной, которая спасла твою бессмертную задницу, – бросила я, выруливая с парковки.
Шины взвизгнули. Машина рванула вперёд, выскочила на дорогу. В зеркале заднего вида я увидела, как из дверей больницы выбежали охранники. Кто‑то кричал. Кто‑то хватался за рацию.
Но мы уже свернули за угол.
Я вдавила педаль газа в пол.
***
Первые десять минут мы ехали в тишине.
Я сосредоточилась на дороге – мокрый асфальт, редкие машины, огни города, размытые дождём. Руки сжимали руль так сильно, что костяшки побелели. Адреналин начал спадать, оставляя после себя усталость и тупую, пульсирующую боль в ноге.
Оберон сидел неподвижно, глядя в окно. Лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию. Пальцы нервно сжимали край сиденья.
– Остановись, – сказал он внезапно.
– Что?
– Остановись. Сейчас. – Его голос был ровным, но в нём звучала плохо скрываемая паника.
Я съехала на обочину. Заглушила мотор.
Оберон распахнул дверь, выскочил наружу и его тут же вырвало.
Я смотрела, как он согнулся пополам, опираясь руками на колени, и его тело сотрясалось от спазмов. Дождь барабанил по крыше машины. Где‑то вдали выла сирена.
Он выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони. Повернулся ко мне. Лицо было бледным, глаза тусклыми.