Страница 210 из 947
Эпилог II
Больница Святого Винсента. Дублин. Три часа ночи.
Я ненавидела больницы.
Запах хлорки, смешанный с чем-то сладковато-гнилостным – то ли антисептик, то ли сама смерть, замаскированная дешёвым освежителем воздуха. Стены цвета застиранной простыни, унылый серый оттенок, словно выбранный специально, чтобы добивать и без того измождённых пациентов. Кто вообще принимал такие решения? Садист с дипломом дизайнера?
И эта тишина. Гнетущая, давящая тишина, которая никогда не бывает полной. Где-то монотонно капает вода. Где-то надрывно гудит вентиляция. Где-то за стеной кто-то стонет – тихо, безнадёжно.
Я лежала в постели, уставившись в потолок, и методично считала трещины в осыпающейся штукатурке.
Сорок три.
Нога пульсировала тупой, ноющей болью, которую обезболивающее лишь приглушило, но не устранило полностью. Сломанная большеберцовая. Гипс от щиколотки до колена, тяжёлый и неудобный. Рёбра тоже напоминали о себе острыми уколами при каждом вдохе – треснутые, но, к счастью, не переломанные. Врачи сказали, что мне повезло.
Не похоже на везение, когда трое ублюдков загоняют тебя в тупик и методично избивают до полусмерти.
Спасибо за внимание, мудаки.
Я сжала кулаки под тонким больничным одеялом, ощущая, как ногти больно впиваются в ладони. Боль помогала не думать. Не вспоминать, как трое держали меня, пока четвёртый наносил удары. Как смеялись, наслаждаясь процессом. Как один из них, склонившись к моему уху, процедил сквозь зубы: «Привет от Коннора. Не суй нос в чужие дела, сучка».
Я взломала не ту базу данных. Наступила на больные мозоли не тех людей.
И получила сломанную ногу в качестве любезного предупреждения.
Неделя в этой богом забытой дыре. Семь бесконечных дней без нормального Wi-Fi, без работы, без денег на счету.
Я стиснула зубы до скрежета.
Когда выйду отсюда – найду Коннора. Взломаю все его счета до последнего. Обнулю баланс. Солью все компрометирующие данные в даркнет. А потом…
Сон не приходил. Обезболивающее превращало мозг в вату, но не выключало сознание. Я ненавидела это состояние – когда тело словно налито свинцом, одеревенелое и непослушное, а мысли мечутся хаотично, как загнанные звери в клетке.
Я повернула голову к двери.
03:42.
Светящиеся цифры электронных часов над дверным проёмом. Ещё долгих четыре часа до завтрака – если этой серой бесформенной субстанцией, которую здесь подают, вообще можно назвать едой.
Я закрыла глаза, попытавшись расслабиться.
Считай овец. Или трещины на потолке. Или…
ГРОХОТ.
Я подскочила так резко, что вскрикнула от пронзившей грудь боли – рёбра взорвались огнём.
– Твою мать! – прошипела я сквозь стиснутые зубы, хватаясь за грудную клетку.
ОР.
Мужской голос – дикий, первобытный, наполненный яростью и… страхом? Да, определённо страхом.
Слова текли, мелодичные и странные, как песнь ветра в кронах деревьев. Гласные протяжные, почти распевные, согласные мягкие, словно журчание горного ручья. Красиво. Пугающе, неестественно красиво.
– Аэлирэн эй'тала! Нисса ар джилиэн!
Я замерла, прислушиваясь.
Что за чёрт…
Голос прозвучал снова – громче, отчаяннее, но по-прежнему с той же завораживающей мелодичностью:
– Вэйла наилааа!
В коридоре взорвалась суета. Крики медсестёр. Торопливый топот ног. Грохот опрокинутого оборудования.
Я схватила металлический костыль, прислонённый к изголовью кровати, взвесила его в руке. Тяжёлый, прочный – вполне сойдёт, чтобы стукнуть по башке, если понадобится.
Я встала, морщась от боли. Гипс был тяжёлым и неудобным, превращал меня в гребаного фламинго, балансирующего на одной ноге.
Прихрамывая и опираясь на костыль, я доковыляла до двери, распахнула её и вышла в залитый неоновым светом коридор.
Хаос.
Медсёстры бежали к отделению реанимации. Врач с диагностическим фонариком и планшетом мчался следом, почти спотыкаясь. Флуоресцентные лампы заливали всё слишком ярким, режущим глаза светом.
– Что за цирк? – пробормотала я, медленно приближаясь к источнику шума.
Голоса неслись из палаты интенсивной терапии:
– Держите его крепче! Он вырвется!
– Седативное! Немедленно!
– Он не понимает по-английски! Говорит на каком-то странном языке!
И снова этот голос – слова текли, как поток воды по гладким камням, мелодично, певуче, но пронизанные стальной силой и яростью:
– Лиа вэлион тариэл!
Я приблизилась, опираясь на костыль, и осторожно заглянула в приоткрытую дверь палаты.
Мужчина.
Он лежал на больничной кровати в помятой голубой рубашке, с капельницей, закреплённой на руке. Четверо медсестёр пытались удержать его, но он яростно сопротивлялся, пытаясь подняться, хотя ноги явно отказывались слушаться. Лицо исказилось гримасой ярости и… ужаса.
Глаза – янтарные. Ярко-янтарные, цвета расплавленного на солнце золота. Таких глаз я не видела никогда в жизни.
Волосы длинные, золотистые, спутанные и растрёпанные, падали на широкие плечи. Скулы острые, словно вырезанные резцом. Квадратная волевая челюсть. Руки – господи, эти руки – сильные, мускулистые, жилистые, с рельефно выступающими венами. Плечи широкие, атлетичные; даже под мешковатой больничной рубашкой читался мощный рельеф мускулатуры.
Он продолжал говорить на том непонятном языке – слова лились потоком, обволакивали слух, певучие и абсолютно чужие. Я не понимала ни единого слова, но мурашки побежали по коже волной.
Потом он резко оттолкнул одну из медсестёр, дёрнулся всем телом – и рухнул обратно на кровать, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон.
– Кто это? – спросила я у проходящей мимо санитарки, перехватив её за рукав халата.
Та обернулась и недовольно нахмурилась:
– Тебе здесь не место. Немедленно возвращайся в свою палату.
– Просто скажи мне, кто это, – настойчиво повторила я, не отпуская её руку.
Санитарка тяжело вздохнула – устало, измученно, как человек, отработавший двойную смену: